Послушал меня, и начал проводить больше времени с моими сестрами — кстати, на их поведении это моментально сказалось, весьма благотворно. Никогда не запрещал мне заниматься тканями и прочими, возможно даже опасными по его мнению, вещами, вроде поездки в степь.

Я же тогда, когда договариваться с вождем ездила, только-только совершеннолетняя стала, мне по местным меркам о балах думать положено и замужествах. А я в степь, и производство поднимать.

Повезло мне с отцом, одним словом.

И хорошо, что я часто ему об этом говорила.

Научена уже опытом. Дочь старшая когда умерла — мучилась я долго. Вроде не говорила ей, как сильно ее люблю, так часто, как могу, не баловала сильно — да не забалуешь особо, в пятидесятые-то. Только после войны оправляться начали, да и мужа- кормильца выгнала. За то все три дочки тоже на меня злились долго, пока сами не выросла, и не поняли меня по-женски. Много у нас со старшей непониманий было, много сожалений потом с моей стороны.

В этот раз я не жалела ни о чем. Единственное, что не уберегла. Хотя, как, с нынешним уровнем медицины? Я же не бог, и не врач по образованию. Хотелось бы, конечно, провести какие-то реформы, улучшить больницы, чтоб хоть руки мыли перед осмотром больного, но как? На территории поместья я, допустим, гоняла всех, чтоб мылись хоть раза два в неделю — тем более, все условия, не тазиками и не в бадьях, поди — а за пределами нашего имения я никто. Соплячку-баронессу и слушать никто не станет, просто пошлют."

"На утро похорон зарядил дождь. Будто погода тоже прощалась и оплакивала гера Кауфхофа. Серая, унылая погода, каменные изваяния и памятники кладбища, и призраками между ними — люди, пришедшие проводить барона в последний путь. Все в белом, что усиливало сходство с потусторонними созданиями.

По местным традициям, одежда скорбящих должна быть бела и чиста, чтобы не мешать покойному переходить в светлое будущее. Всей нашей семье придётся носить белое или просто некрашеные, сероватые одежды еще год, в виде траура по умершему.

Помянуть моего отца собралось довольно много народу. Многих я не знала даже в лицо, не то что по фамилии. Ко мне подходили, выражали соболезнования, я кивала и благодарила. На десятом человеке их лица слились для меня в одно сплошное белесое пятно. Глаза застилали слезы, я едва сдерживалась, чтобы не начать опять рыдать, как делала практически все время в прошедшие дни.

Чуть пришла я в себя, только когда двое дюжих мужиков опустили гроб в землю, и начали, слаженно работая лопатами, забрасывать его землей. До меня, наконец, дошло. Все. Отца нет. Придётся взрослеть, и принимать на себя ответственность. На мне поместье, на мне сёстры и мачеха, плюс несколько десятков нанятых мной человек. Раскисать нельзя.