Ну а сейчас так и вообще всем все равно…

– При чем тут Ада Марковна?

– Так она директорствовала сколько лет, а потом на пенсию ушла и сидит дежурной, семьи нет, времени полно, живет неподалеку…

– Неужели за все годы ничегошеньки не произошло?

– Нет, – пожал плечами Грибоедов, – тихо тут, как в могиле!

– А говорят, пожар приключился…

Олег Яковлевич вздохнул.

– Было дело в семидесятом году. Ада Марковна перепугалась тогда до полусмерти. Оно и понятно, совсем чуть проработала начальницей, и такой форс-мажор!

– Из-за чего же он приключился?

Грибоедов засмеялся:

– Обычное дело, из-за постояльцев, одни неприятности от них.

На первом этаже объявление огромное висит… «Товарищи, не пользуйтесь в номерах электроприборами и не курите». Ладно сейчас – электрочайнички у людей, мы глаза закрываем. А раньше – кипятильник простой. Сколько раз, бывало, горничная прибегала, Маринка Зудина. Иди, Олег, глянь, съехал гость из номера, а стол прожег!

Значит, поставил в стакане воду кипятить и забыл, мыться пошел либо спать лег, и готово – нет полированной столешницы. А Маринка дрянь!

– Почему?

– А то она раньше не видела, что мебель попорчена! Небось постоялец дал пятерку, она и «ослепла», а потом, как домой уехал, наша Зудина и причитает.

Правда, тогда, в семидесятом, номер капитально выгорел, двадцать шестой, на втором этаже. Занавески, ковер, кровать, постельное белье… Хорошо еще, что Ада не растерялась и пожарных сразу вызвала, быстро потушили, никуда не перекинулось. Только была одна странность…

– Какая? – насторожилась я."

"– Пустой он в тот день был, а ночью вспыхнул, он вообще у нас особый номер.

– Почему?

– Ну, по прежним годам-то в гостинице никогда мест не было, а двадцать шестой считался бронью. Для особых случаев держали, вдруг из начальства кто прикатит. Правда…

Олег Яковлевич замолчал и потер лысину.

– Ну? – поторопила я его.

Грибоедов вздохнул:

– Сейчас ведь и брони нет, и начальства из провинции, да и Адка не директор!

– Не понимаю…

– Оклад у меня в семидесятом году ровно восемьдесят рублей капал, – усмехнулся Грибоедов, – а зимние ботинки сто двадцать стоили, помните?

– Я родилась в шестьдесят втором…

– Действительно, – улыбнулся Олег Яковлевич, – уж простите старика.

Ада больше всех получала, целых сто пятьдесят целковых, только все равно на них особо не разбежишься, а всего хочется! Дело молодое – ну, платье новое, чулки, опять же туфли… Да и Маринка Зудина! Ей вообще в семидесятом только двадцать восемь стукнуло, самый возраст, чтобы мужа искать, а на девку в обносках кто же поглядит…

Я терпеливо ждала, пока он доберется до сути. Впрочем, ничего особенного Грибоедов не рассказал.