Потому что рабочие повесили их шиворот-навыворот, а я только заметила…

- И что? Этим нужно было заниматься самой?! А если бы ты упала, а если бы…

- Ты уже повторяешься, - засмеялась Глаша и щёлкнула жениха по носу, но тут же, замолчав, опустила взгляд вниз:

- Вот же дерьмо!

- Что, Глаша, что?! Это воды отошли, да? Ты погоди…. Я сейчас машину подгоню, мы поедем… Стой! Ты куда?

- Так ведь за тряпкой!

- Какой тряпкой?

- Поляков, не тупи! Это же обюссон начала восемнадцатого века! Господи… я, наверное, его испортила…

- Ты совсем спятила? Какой, на хрен, обюссон?! Ты рожаешь!

- Ух…

- Что?!

- Нет-нет, ничего… А-ах…

Глаша покачнулась и, что есть сил, ухватилась за Полякова.

- Я подгоню машину…

- Поздно!

- Что?

- Я говорю, поздно. О господи!

- Так не должно быть! Ты не можешь родить так быстро…

- Но я уже рожаю!

Роман побелел. Сделал несколько глубоких вдохов.

- Ложись на кровать. Я… я посмотрю, что там.

- Ты совсем спятил?! Эта кровать – часть спального гарнитура конца семнадцатого века, которую князь… о-о-о… - простонала Аглая, сквозь стиснутые зубы.

- Господи, я уже и не надеялся, что что-то может тебя заткнуть, - просипел Поляков, устраивая Аглаю на кровати, где каких-то пятнадцать минут спустя в результате стремительных родов и родился наследник древнего рода Никоновых, и его, Романа Полякова, наследник… Где-то за окном орали сирены скорой, а он смотрел на теплый комочек в своих руках и поверить не мог, что это случилось. Что они справились с этим. Вместе."

"- Ты просто чокнутая. На всю голову. Я тебе говорил?

- Сколько раз…

- И что я люблю тебя?

- Это гораздо реже, - заметила Аглая капризно.

- Я люблю тебя. Очень… люблю.

- Эй… ты что, ты реветь надумал?

- Вот еще. Мужчины не плачут! Ну-ка, поцелуй меня! Я заслужил.

Конец"