Ярко выделяется острый ворот белоснежной рубашки. Несколько верхних расстегнутых пуговиц открывают вид на кадык и впадинку у основания загорелой шеи. И я невольно сглатываю.

— Саша, — хрипло произносит Одинцов. — Остановись, пожалуйста.

— Что вам надо?

Люди в час-пик ломятся в метро, как от толпы зомби в разгар постапокалипса, и стоит Одинцову перегородить дорогу, на него тут же обрушивается шквал недовольных выкриков.

Но ему плевать. Он не уходит от турникета. Так и стоит, широко расставив ноги и распрямив плечи. И с места его, кажется, даже ядерный взрыв не сдвинет.

— Пожалуйста, — повторяет он, не сводя с меня взгляда. — Я хочу поговорить. Приложи свою карту.

Ну да, у такого, как он, ведь нет «карты-тройки».

— Сначала верните мне то, что вам не принадлежит.

Он играет желваками и снова ныряет рукой в карман пиджака. Щеки моментально вспыхивают от собственной запредельной смелости и такого обескураживающего факта, что Одинцов все-таки чертов фетишист.

Он кивает, соглашаясь передать мне трусики, оказавшиеся у него в заложниках. А я не хочу всю экспедицию думать, что он может в любой момент выбить меня из колеи, если в его кармане снова мелькнет черное кружево.

Как завороженная, тону в его ярко-синих глазах, а потом протягиваю карту, и он прикладывает ее к датчику.

Турникет распахивается, Одинцов медленно и степенно, как ледокол, проходит первым, и поток вечно спешащих снова возобновляется.

Люди бегут по свободной левой стороне, а я ступаю на правую сторону эскалатора, прижимаясь к поручню. Николаю ничего не остается, как последовать за мной.

Интересно, когда он в последний раз был в метро? И почему именно он устремился за мной, а не мой собственный парень? Разве Одинцову не нужно отмечать помолвку?

Ох, какой же он все-таки большой…

Особенно, когда стоит на две ступени выше, а я вынуждена смотреть на него вот так снизу вверх, пока мы медленно погружаемся под землю. Поза до ужасного двусмысленна, а разница в росте у нас сейчас примерно такая же, как если бы я встала перед ним на колени.

Судя по тому, как он впивается в поручень до побелевших костяшек и возводит глаза к побеленному потолку, думает он о том же. Я не понимаю, почему я с такой уверенностью чувствую, о чем думает другой человек, но некоторые его эмоции и мысли я читаю, как раскрытую книгу.

Протягиваю руку ладонью кверху и твердо произношу:

— Вы обещали.

Колючие острые сапфиры впиваются в мое лицо.

Спускаются к моим губам.

И я снова задерживаю дыхание. Головокружение из-за нехватки кислорода рядом с этим мужчиной становится нормой. Скоро придется носить кислородные баллоны, как у водолазов, чтобы дышать смесью, которая не будет содержать бергамота и лимона. Ведь именно от них мои коленки превращаются в желе.

Он стоит слишком близко.