— А когда вы захотите оперировать?

— Как можно скорее. Мне нужно возвращаться на фронт, поэтому есть все основания торопиться. Если вы дадите мне свое согласие, я подготовлю все, чтобы отправить вас в больницу завтра или на следующий день.

— А если операция пройдет неудачно?

— Всегда, разумеется, существует риск, — серьезно произнес Ангус, — но в любом случае вам не будет хуже, чем теперь. Придется вытерпеть небольшое неудобство и боль, но по крайней мере вы попытаете счастья. Попытка, безусловно, стоит того.

— Завтра или через день, — задумчиво повторила Лидия. — Вы должны дать мне время подумать. Придется рассказать Ивану.

— Послушайте, Лидия. — Ангус тронул больную за руку, словно хотел умерить ее волнение. — Вы можете подумать столько, сколько хотите. Я не собираюсь торопить вас. Но верю, я смогу помочь вам, и вы знаете не хуже меня — я сделаю все, что в моих силах, для сестры Элизабет.

Оставшись одна, Лидия подумала, уж не приснилось ли ей все это, неужели и правда есть шанс, что она снова станет сама собой, сможет ходить, быть рядом с Иваном, делать все, что она делала до несчастного случая. Это казалось слишком невероятным, слишком замечательным, и все же она знала, что Ангус никогда бы не заговорил с такой уверенностью, если бы не был убежден. Она гнала от себя мысли о том, сколько времени на это уйдет. Представила, как смешно будет ковылять, опираясь на костыли, медленно и с трудом передвигаясь из комнаты в комнату. Она потеряла фигуру, это было неизбежно, и теперь спрашивала себя, хватит ли у нее смелости продемонстрировать Ангусу всю глубину своего тщеславия, обратившись к нему с просьбой восстановить и фигуру тоже."

"Лидия вспомнила, какой была до несчастного случая — стройной, гибкой, быстрой; вспомнила, как Иван обнимал ее и она едва доставала ему до плеча. Как часто она сама приподнималась на пальцах, чтобы коснуться его губ — голодных и властных. В такие минуты они походили на двух богов, великолепных в своей красоте и силе. Она не уступала ему ни в совершенстве тела, ни в уме, и все же из них двоих он всегда был главным — он повелевал, а она повиновалась.

Неужели все это вновь вернется к ней? Неужели она вновь разожжет в Иване пламя желания, тот восторг и экстаз, который они знали до несчастья? Он до сих пор любит ее, но теперь это приятная и мягкая любовь, очень не похожая на то необузданное, пламенное, языческое чувство, которое покоряло ее тело, ее сознание и, казалось, требовало ее душу. Все ее существо жаждало того, что, как она думала, ушло навеки. Кровь сильнее начинала стучать в висках, когда она думала о том, что опять будет принадлежать им двоим.

«Вновь ходить!» — чуть не сказала она вслух, когда услышала шаги на веранде, оглянулась и увидела, что к ней приближается Иван.