И помехи.

— Андрюха, говори! — гаркаю в трубку.

— Я вам отчет по командировке отправил. Посмотрите.

Посмотрю. Потом. Но Андрюха тупо читает мысли.

— Не потом, — говорит строго прямо в ухо, я даже дергаюсь, — сейчас смотрите. И... Демид Александрович...

— Чего ещё? — переключаю наш разговор на громкую связь и вхожу в почту. Два файла. Распаковываю один.

— Вы там если не сидите, то это... — нехотя тянет Андрей, — лучше сядьте.

— Сяду, сяду. Умник.... — буркаю, отключая связь.

Смотрю на снимок, сделанный, как написано в отчете, в ризнице Палатинской капеллы. Там, откуда я унес Арину. И чего Андрюху туда понесло?

На снимке страница книги. Книга толстая, в переплете, это на первом снимке видно. Дальше крупным планом строка с записью. Дата, когда было совершено таинство крещения.

И имя.

Руки с телефоном дрожат, кровь пульсирует в затылке.

Изнутри поднимается горячая волна жара и заполняет легкие, выжигая кислород подчистую.

Буквы прыгают перед глазами, я даже рукой над экраном провожу, пытаясь их собрать и загнать обратно.

Деви-Катерина.

Деви. Катерина.

Катя. Котенок...

Нет, Господи, это не может быть правдой. Она бы не вывезла такое. Разве это можно вывезти?

К умным советам стоит прислушиваться. С размаху сажусь прямо на дорожку, по-турецки подтянув ноги. Руки не слушаются, занемевшие пальцы тычут мимо кнопок, но я открываю следующий документ.

В тексте письма написано, что это сгенерированный портрет мамы девочки.

Подсознательно я знаю, кого там увижу, но реальность безжалостно разрывает сознание, взрывает мозг, раскурочивает грудную клетку, под обломками которой трепыхается полуиздохшее сердце.

На меня смотрит Арина. Моя девочка, моя малышка. Которой больше нет, и которую я больше никогда не увижу. Потому что она изменилась, стала другой.

Телефон падает рядом на дорожку. Обхватываю голову руками, надеясь хоть немного остудить охваченный пламенем мозг.

«Вы когда-нибудь видели недоношенных новорожденных детей, господин Ольшанский?»

«Да, видел одну, только подросшую. В желтой шапке, с рассыпавшимися по плечам кудряшками и с чупа-чупсом. И маленькую. Очень-очень маленькую. Потому что ее чуть не убил собственный отец».

Не стону, вою, сцепив зубы.

«У пациентки за две недели начались преждевременные роды, а у ребенка на тот момент ещё не раскрылись легкие. Если бы врачи не смогли их остановить, девочка не выжила».

Но она выжила, Катя. Мой Котенок, сука, мой!

Зажмуриваюсь, растираю руками лицо

В который раз оказываюсь в этой ебучей конуре на Бали. Арина сидит за столом, вцепившись в столешницу тонкими пальцами.

Я бросаю ей в лицо документы, выплескиваю весь накопленный яд, не подозревая, что под столом прячется крошечная Катя-Котенок. Такая, какой я ее знаю — с чупа-чупсом.