— С вами все в порядке, Амина Эльдаровна?

Она вдруг обнаружила, что сидит в кресле и держит в руке стакан воды, а Марк Сергеевич с беспокойством заглядывает ей в лицо.

— Давайте, я Сашечку пошлю в тюрьму, а то на вас дурно действуют местные силы правопорядка.

— Александра Юрьевича, — вяло поправила Амина

Игра с именами у них никогда не заканчивалась и служила своеобразным маркером нормальности в атмосфере коллектива. Она обязана поддерживать эту игру, если хочет вписаться и дернуть вверх по карьерной лестнице. А она хочет.

— Я сама съезжу, — сказала она. — Не выспалась и позавтракать не успела, вот и шатает меня от служебного рвения.

— Ладно… Но давайте-ка небольшой тест? Что вы чувствуете, глядя на клеточки и полосочки?

Амина принуждённо засмеялась.

— Чувствую, что сейчас к ним опоздаю.

Встала и бочком-бочком вытеснилась из начальственного кабинета.

— Ну как он, не бушует? — спросила ее на выходе Ольга Викторовна.

То есть, Оленька, разумеется.

— Оль, ну что ты за секретарь такой, если собственное начальство боишься?

Обе посмеялись, хотя Оленька хихикала без огонька. И в самом деле боится? Пять лет уже работает, а от Марка Сергеевича выходит, как ушибленная. Сказать ей, что ли, что он не ест девочек?

В машину она садилась с надеждой, что на сегодня все потрясения окончены, а в голове упорно прокручивалось Олино лицо. И Оленька ей кого-то напомнила сегодня. Может, однокурсницу в институте? Нет, точно нет. Память у неё едва ли не фотографическая, она бы помнила. С такими, как она, не случается дежавю.

Амина заехала в проулок, припарковалась, а после вышла из машины. И сразу же вернулась. В изолятор она брала только портфель с бумагами, остальное все равно отбирали, а «технические средства связи», которыми ее бесконечно попрекали на пропускном пункте, ей скоро сниться будут. Раздраженно она кинула на сиденье оба телефона и захлопнула дверь.

— Вы Амина Эльдаровна Беклетова? — тихо окликнули ее.

Точно. Она.

Медленно обернулась, прокручивая в голове звук голоса, от которого кишки завязывались в узел не то в ужасе, не то в предчувствии… Глаза у него были темными и глубокими, как колодцы, но, когда он повернулся к ней, мимолётно полыхнули берлинской глазурью. Чёрное пальто от Армани из тонкой шерсти, перчатки из лаковой кожи, бледное высокомерное лицо. Вместо короткой стрижки, на левое плечо лился блестящий длинный хвост, скрученный прозрачной резинкой. На фоне серых промозглых улиц и безликих казенных строений, он смотрелся чужеродно, как антикварная кукла, по ошибке выставленная на витрину советского универмага.

Незнакомец смотрел на нее, терпеливо пережидая приступ восхищения. Она явно была не первой, кто теряет дар речи при встрече с ним.