Демонстративно направилась к двери, показывая, что, если он не хочет давать мне денег, пусть вообще забудет обо мне.

– Хорошо, уезжай, – раздался свинцовый рык Шереметьева в мою спину. – Но только без Анны Григорьевны.

– Как? – пролепетала я, резко обернувшись к нему уже у двери.

– Да. Именно так. Ей будет лучше и безопаснее здесь, во дворце, чем непонятно где. И разрешение на ее поездку я не дам.

– Как ты жесток! – вспылила я, и на моих глазах навернулись слезы.

– Я против того, чтобы ты уезжала, – продолжал он властно.

– Я что, пленница?

– Нет, конечно, что ты такое говоришь?

– Ты развлекаешься со своей Лизаветой, а я должна страдать? Думаешь, мне приятно смотреть на все это? К тому же меня и Анечку пытались убить, а ты это называешь «безопаснее»? Ты просто бессердечный эгоист, Григорий.

Думаешь только о себе. Если с нами что-то случится, то виноват будешь ты! Ты это понимаешь?

Он долго молчал, исподлобья сверля меня темным взглядом. Я видела, он уже колеблется, и решила применить тяжелую артиллерию, чтобы он точно принял нужное мне решение."

"– Ты говоришь, что я все еще небезразлична тебе, Григорий.

Если испытываешь ко мне хоть какие-то чувства, ты дашь мне денег. И разрешишь уехать вместе с Анечкой, потому что без нее я не смогу, в ней вся моя жизнь.

Шереметьев продолжал упорно молчать. Он я видела, что его взгляд смягчился.

– Хорошо, Любаша, – наконец произнес он мрачно. – Пять дней. Дай мне всего пять дней. Я все устрою. Найду денег, и тогда вы с малышкой сможете уехать. До этого времени охранять вас с Анной будут постоянно два мужика. Так тебя устроит?

– Да. Вполне, – кивнула я, облегченно выдохнув.

Я быстро направилась прочь из кабинета, потому что голодная малышка уже требовательно кричала.

Пройдя по коридору, я направилась к лестнице, но меня остановил слуга:

– Ваше сиятельство, вам письмо, только что принес посыльный. Сказал, лично вам в руки передать.

– Спасибо, Прокопий.

Взяв письмо, я поднялась на второй этаж в свою спальню. Там меня уже дожидалась Танюша, которая помогла мне раздеться и накинуть шелковый пеньюар. Я покормила малышку и отдала ее горничной. Таня начала укладывать ее спать в колыбельку, а я присела на небольшой диванчик, собираясь прочитать письмо.

Конверт был запечатан сургучом, сверху значилось мое новое имя: «Графине Любови Алексеевне Шереметьевой». Я раскрыла письмо и тут же похолодела, едва прочла первые строки:

«Любовь моя!

Отчего ты не приехала ко мне шесть дней назад? Мы же договорились обо всем! Твоя горничная передала мне письмо, сообщив, что около девяти утра ты приедешь с вещами.

Я ждал тебя до ночи, но ты не явилась. Что случилось? Только не говори, что ты передумала бежать со мной.