Хлопает дверь « Бурана», прохожу мимо Насти, что всё ещё лежит в звериной форме, и выглядываю наружу."

"Холодный ветер обжигает лицо, но мне сейчас важнее не мороз, а мысли. Если монахи дернулись и запустили боевого голема из-за такого пустяка, как уничтожение подаренных припасов — значит, их арсенал ещё не пуст. А я-то думал, что добил всех каменюг, когда освобождал альвов из Северной Обители. Видимо, не всех. Иначе откуда эта громадина? А еще атака на Чилику произошла уж слишком вовремя. Кто мог слить маршрут? Да тут даже думать нечего — Паскевич. Значит, княжич уже успел наладить связь с Южной Обителью. Что ж, прекрасно. Если у нас есть одержимый шпион — значит, его тоже можно использовать.

Мыслеречь вспыхивает внезапно, как щелчок:

«Граф, у нас новости, хо-хо. Во-первых, Паскевич собирается с Семибоярщиной в одном из срубов», — передаёт Ледзор.

Я морщусь. Ну конечно. Только стоило вспомнить.

— Понятно. Паскевич опять мутит воду. Впрочем, чего ещё от него ожидать?

«И еще прибыла наконец Золотая ящерица. И ушастик, хо-хо» — добавляет Ледзор.

Я прищуриваюсь.

— Золотого знаю, он у нас один. А ушастиков много. Кто именно?

«Феанор, граф».

Я непроизвольно хмыкаю:

— Блин… А он-то зачем приперся?..

Вот только Воителя мне сейчас не хватало. Лагерь у меня и без того как террариум с гремучими змеями: подлая Семибоярщина, одержимый княжич. Только осталось добавить претендующего на корону бешеного альва.

* * *Лагерь у стен Южной обители, Антарктида

— Почему мы собираемся без Филинова? — недовольно хмурится Годунов, разливая по кружкам густую, приторную медовуху.

Паскевич сидит у складного стола, поджав губы и не выказывая ни малейшей спешки. Он собрал бояр едва Филинов умчался в пургу — догонять свою чилийскую принцессу. Княжич и сам не терял времени: слил монахам координаты колонны. Пусть попробуют грохнуть её, а то иначе Данила зря мёрзнет. А теперь, пока того нет, пора заняться важным — обработкой вот этих деревянных голов, что называют себя Семибоярщиной.

В срубе тепло, печка потрескивает, стены напоены смолой и дымом. Пространство тесное, как гроб, и в нём собирается вся верхушка: Хлестаков, Трубецкой, Шереметьев, Годунов, Лыков, Мстиславский.

— О, граф Вещий-Филинов здесь, — с ленцой произносит Паскевич, делая глоток. — Только не как участник разговора, а как его тема.

Шереметьев приподнимает бровь.

— В смысле? Зачем нам обсуждать Филинова?

— Ну, есть причина. Вы же не хотите отдавать ему Междуречье? — спрашивает Паскевич, сложив ладони на стол. — Давайте это обсудим.

— Что за глупая тема? — обрывает его Хлестаков. — Как будто у нас есть выбор, Дмитрий Степанович. Всё уже решено наверху.

— О, выбор есть всегда, — говорит Паскевич, спокойно, без нажима. — Вы ведь великие бояре, герои гражданской войны.