А вы больше просто так к лошадям все равно не лезьте! Лошадь – это вам…

– …не хорек, – подхватил Тучков, – мы уже поняли.

Идти по лесу в сторону корпуса «люкс» было темно и страшно. Марина уцепила Федора за руку. Он молчал, но она выдержала только несколько секунд.

Оглянувшись назад и по сторонам, хотя ничего не было видно и неяркий свет фонаря над домиком, где жили лошади, теперь только мелькал между плотными ветками, она храбро спросила:

– Значит, Оленька и Геннадий Иванович, да?

– И бабуся Логвинова.

От бабуси Марина отмахнулась:

– Бабуся была на плацу, а не у обрыва. Или ты думаешь, что она могла туда… прибежать?

Он пожал плечами. Негромко звякнули железки на толстой металлической цепи.

– Все это странно, – сам себе сказал он, – очень странно.

– Зачем Геннадию Ивановичу убивать Вадима?

– А Оленьке зачем?

– Я не знаю, – призналась Марина. Версии о шантаже как-то сами собой отпали."

"– И я не знаю, – задумчиво проговорил Федор. – Генрих Янович собирался кататься на лошадях, хотя за завтраком не сказал ни слова, когда Галка ныла, что хочет «на лошадок». Почему он не стал кататься? Или это совпадение? Или нет?

– Скорее всего совпадение.

– Из чего это следует?

Марина подумала немного. Лес все сгущался, а до корпуса было далеко.

– Из того, что Генриху Яновичу тоже нет никакого резона убивать Вадима.

– Если мы не знаем таких резонов, это еще не значит, что их нет, – объявил генерал, – однажды некая профессорша открыла мне эту бессмертную истину. Ну как? Мы их не знаем или их нет?

Марина смутилась, и он это понял, потому остановился, притянул ее к себе и неожиданно и вкусно поцеловал в губы.

Дышать стало трудно. Кожа на спине покрылась мурашками. Кажется, даже уши втопорщились, как у кошки.

У той самой, которую он гладил по пыльной лобастой башке большой загорелой рукой.

Мужчина, у которого такие руки, не может быть кретином. Почему она сразу этого не поняла?

Он отпустил ее так же неожиданно, как притянул, даже вроде оттолкнул немного, взял за руку и повел за собой.

Он все время будто забывал, что в этой игре две команды, а не одна, его собственная. Он играл по привычке, уверенный, что играет один, а потом вступала она – со всей своей неожиданной пылкостью, дивной кожей, медными волосами, повернутыми концами внутрь, крепкой маленькой грудью, которую он уже трогал и видел, и это было еще хуже, лучше бы не знать! – и игра перестала быть игрой.

«Сурьез» начинался, как любил говорить дед, генерал Тучков Второй, дошедший до Кенигсберга.

– Валентина Васильна тоже не пошла кататься, – сказал он через некоторое время. – Между прочим, именно эти двое, Валентина и Вероникин дед, во всеуслышание объявили, что любят лошадей. Помнишь?

– Помню, – с запинкой согласилась Марина. Встопорщенные уши горели.