– Зато теперь можно не сомневаться, что эти твои Коровкины и Козявкины…

– Кобылкины и Карапетян!

– Во-во, они самые – впредь не будут тут у нас выворачиваться наизнанку! Всем хорошего дня! – Машка на ходу исполнила слабое подобие книксена и вышла из кабинета.

– А тебе не пора? – Я посмотрела на Таганцева.

– М-да, Елена Владимировна, гостеприимство – не твоя сильная сторона. – Костя тоже встал. – Ладно, пойду и я, не буду отвлекать наш самый справедливый в мире суд.

– А чего ты хотел-то? – сообразила я спросить, когда ранний гость уже шагнул за порог.

– Позвони мне, когда будет время, почирикаем! – донеслось из коридора.

– Почирикаем? – Я поглядела на Диму. – Это как?

– Полагаю, как две птички на ветке, – рассудительно ответил он, и тут уж я не выдержала – тоже захихикала.

Птички, ага! Таганцев – гусь лапчатый, а я – слепая курица. Не увидела, как у меня под носом хитрая Сашка провернула дипломатическую комбинацию. Наверное, нужно сказать ей спасибо. Но не сейчас: сначала посмотрим, сработает ли этот психологический ход.

День покатился, вихляя и поскрипывая, как старая телега в разбитой колее: развод с разделом имущества, наследственное дело, опять развод, отягощенный наличием малых деток и немалых ипотечных долгов…

О том, что нужно позвонить Косте, я вспомнила только во второй половине дня и набрала его номер при первой возможности, но «почирикать» нам не удалось. Товарищ опер прошипел мне в трубку:

– Не с-с-сейчас-с-с…

А через минуту прислал сообщение: «Перезвоню»."

"Я поняла, что он где-то сидит: может, в засаде, а может, на совещании у руководства, и приготовилась терпеливо ждать.

Перезвонил старший лейтенант уже ближе к ночи.

– Прости, засиделись тут, – сказал он, опять же не пояснив где: в засаде или в начальственном кабинете. – Ты можешь говорить?

– Ничто не мешает.

– Ну, класс. Тогда слушай сюда: не по душе мне эта Сенькина учеба в звездной школе. По мне, так лучше бы пацан на спортивное плавание ходил или в футбольную секцию. А я, ты понимаешь, пока права голоса особо не имею, поэтому активно вмешиваться не могу. Но…

– Но? – повторила я, настораживаясь.

Тамара Тимофеевна Плевакина, наш профессор-психолог, как-то сказала мне: все, что идет до слова «но», можно не принимать во внимание. Это словесная шелуха, вступительная речь, два шага для разгона, как в баскетболе перед прыжком под кольцо.

– Но была у нас, понимаешь, одна очень нехорошая история с некой креативной фотостудией, где делали портфолио для юных талантов, причем родителей на съемки не пускали, типа чтобы они не мешали творческому процессу.

– Натка говорила, что им тоже не позволяют наблюдать, как проходят занятия, – вспомнила я.

– Вот именно! Я ж почему и напрягся! – Костя заговорил живее и громче.