В-третьих…

Ладно, чего там: во-первых, во-вторых и в-третьих, у него не было таланта заводить знакомства на одной ноге. К тому же с утра на его носяре, прямо на кончике, вскочил омерзительный, какой-то даже анекдотичный прыщ.

От огорчения Гуревич просто вышел покурить в тамбур.

Тамбуры тогда в электричках были открытые, курить не воспрещалось. Он стоял, смотрел на проносящиеся тощие берёзки и думал: кому пришло в голову поэтизировать эти малокровные невыразительные деревья, когда природа России, с её могучими корабельными соснами, с её дубами, ясенями, вязами и…

…и вдруг в тамбуре возникла та самая девушка с глазами цвета карамели, с причёской паж! Гуревич страшно растерялся: у него мелькнула мысль, что она вышла к нему – поболтать, познакомиться.

Может, она смелее его, дурака? Или даже не прочь развлечься? (Впрочем, на эту девушку как-то не похоже.) Хотя что здесь такого: просто заговорить – вон погода, березки-птички и прочая хрень, мало ли на свете интересных поводов к разговору. А мерзкий прыщ ненавязчиво прикрывать ладонью с сигаретой.

Но девушка прошла к двери в следующий вагон и потянула её на себя. Дверь – как искоса отметил заинтересованный Гуревич – не открывалась.

Так и сяк Карамелька пыталась прорваться в другой вагон. Но эти железнодорожные двери всегда открываются с таким железнодорожным усилием!

Вдруг она обернулась и вежливо спросила:

– Извините, молодой человек, вы не поможете открыть?

– Да-да, конечно! – вспыхнул Гуревич и бросился совершать для неё подвиги. Он тянул дверь одной рукой, потом двумя… Потом скинул с плеча сумку, выбросил сигарету в окно, упёрся ногой в косяк, взялся за ручку обеими руками, со всей силы рванул и… как морковку из грядки, выдернул из туалета писающего мужика.

Тот одной рукой держал ручку двери, пытаясь защитить от посторонних глаз сей интимный процесс, другой рукой контролируя направление струи. Мужик сказал:

– Здоро́во! Какой ты сильный, пацан!

Это был ужас, позор и страшное оскорбление, нанесённое неясно – кому и неясно – кем!

Мужик снова захлопнулся, а оба они – Гуревич и девушка, – как по команде повернувшись к окну, подавленные и униженные происшествием, сурово замолчали.

"

"После такого более близкое знакомство стало, разумеется, невозможным. Каждому хотелось разбежаться по разным вагонам, но самолюбие, или как там это назвать, не позволило Гуревичу бежать с поля проигранного боя. Они с Карамелькой стояли неподалёку друг от друга, мимо проносились строения и чахлые болотные ёлки… Гуревич прикидывал – через сколько минут позволительно ненарочито повернуться и раствориться в вагоне.