Гуревич видел, что стоило ему поднять руку с вопросом, как лектор наливался изнутри тёмной жёлчью, оттягивал узел галстука, словно его душила чья-то невидимая рука, опускал глаза и, трепеща пальцами бывшего пианиста, снимал соринки с рукава старенького клетчатого пиджака. Но сдерживался, пока сдерживался изо всех сил.

Гуревич хотел, но не знал – как ему помочь.

На каждом из этих занятий было много ролевых игр, в то время только входивших в моду среди психологов и педагогов. Лектор сам назначал роли для слушателей курса. Вы, скажем, пассажир в поезде, а вы – коммивояжёр и должны всучить этому человеку утюг новейшей марки.

Или: вы – бандит, а вы – пенсионер с только что полученной пенсией. Или: вы – маньяк, а вы – случайно подвернувшаяся жертва… И всякий раз, в любом эпизоде роль бандита, маньяка, и вообще отпетого негодяя, получал Гуревич.

– Значит, так: вы – маньяк, растлитель малолетних, – палец лектора упирался в Гуревича, – а вы, Юля, – маленькая девочка, задача которой спастись, заговорив зубы этому подонку…

– Так, внимание: у нас тут концлагерь. Вы, Стёпа, – жертва. А вы, – палец упирался в уже привычного козла отпущения, – вы – фашистский палач.

В этот момент Гуревич вспомнил, где встречал лектора! Две недели назад самолично вытащил его из лужи: в трусах, но при галстуке, с синей от побоев физиономией. Вытащил и отвёз в алкогольный спецприемник при больнице имени 25-го Октября.

И вновь: невидящий взгляд в сторону и только бледный, слегка дрожащий указующий перст:

– Вы – маньяк, душитель старушек, а вы, Таня…

– Почему это я всегда – маньяк, растлитель и душитель старушек? – не выдержал Гуревич.

И лектор сорвался.

– Да потому что вы – противный! – выкрикнул он, багровея.

 – Вы – неприятный человек, вы во всё лезете! Вы… во все лужи вы влезаете!!!

– Да, – вежливо произнёс Гуревич. – Я влезаю во все лужи, чтобы вытащить оттуда избитого алкаша в трусах и в галстуке…

На две-три секунды всё провалилось в бездыханную тишину, какая случается только в преддверии грозы или близкой драки. Все, просто все разом смолкли и замерли, хотя понятия не имели, в чём дело и почему это лектор шатнулся к стене и тяжко задышал, пытаясь ослабить галстук и превозмочь подступившие слёзы.

Но не превозмог: заплакал… Заплакал бурно, жалко и безутешно, как плачут только дети и алкаши.

– Да! – выкрикнул он. – Да, я пьющий человек, я пьющий человек!!!

И тут вся группа, как один, дружно охнула, откачнулась разом, как пейзане в кордебалете, мгновенно став спаянным коллективом. И этот монолитный коллектив на едином выдохе протянул:

– Ну-у, Гуревич, ты и вправду маньяк! Маньяк ты, Гуревич!

Писающий мальчик"

"К двадцати годам Гуревич уже не в силах был скрывать свою затянувшуюся девственность.