За истекшие пять-семь минут обстановка в моей комнате кардинальным образом изменилась и приобрела совершенно неожиданные черты, которые довольно точно выражаются словосочетанием «незамысловатая радость жизни». На моем столе материализовалась старинная фросина тарелка размером с крышку десятилитрового ведра, полная аппетитных, смазанных маслом пирожков. Еще один пирог – по-видимому, фруктовый, лежал на моей собственной квадратной селедочнице и был прикрыт кружевной салфеткой, на которой уже проступали фиолетовые пятна. В довершение эстетически-своднического замысла соседей на этажерке стояла Зоина ваза с ядовито-красным цветком герани (отломан из горшка в комнате Натальи), а на столе – бутылка портвейна (неужели Семен расщедрился?!) и два высоких хрустальных бокала, которые Дашка обычно брала напрокат у Фроси для приема Виктора Николаевича.

Обстановка в целом неожиданно напомнила мне жанровые картины передвижников. Особенно фиолетовые пятна на салфетке и их перекличка с геранью. Это было сильное и живое сочетание цветов, которых моя комната в норме избегала категорически.

Вадим выглядел столь же категорически обескураженным.

Я предоставила ему осваивать изменившееся пространство, а сама занялась водворением в клетку морских свинок. Минуты три в комнате слышалось только попеременное (мое и свинок) сопение. Потом Вадим сказал:

– Простите, Анджа, я должен был сам подумать…

– Надеюсь, вы не считаете, что это, – я сделала рукой обводящий жест. – гм-м… подумала я?

– Ваши соседи – очаровательные люди.

– Вероятно, вы единственный, кто так считает. Да они и сами никогда бы так себя не обозначили.

– Я выразился неуместно?

– Абсолютно. Но именно сию минуту я впервые с нашей встречи почувствовала, что вы действительно сделались новым русским бизнесменом.

– Мне жаль…

– Чего же? До этого от вас попеременно несло то органами, то советским проектным институтом. Чем это лучше? К тому же еще и давно неправда…

* * *Вадим смотрел на портвейн со странным выражением на лице. Может быть, вспоминал юность.

– Давайте не будем его трогать, – предложила я. – У меня есть начатая бутылка коньяка, думаю, этого будет достаточно.

Пить коньяк из огромных Фросиных бокалов казалось весьма сомнительным деянием, но я отчего-то не стала искать имеющиеся у меня, аккуратные и вполне симпатичные рюмки, доставшиеся в наследство от бабушки.

Вадим согласно кивнул и разлил напиток, цвет которого всегда напоминал мне о жидкой мастике в школьных коридорах времен моего детства. Впрочем, традиционного, многократно описанного в литературе запаха клопов я не почувствовала. И на том спасибо.

Наш застольный разговор «обо всем на свете» был необычно острым для нас (наверное, действовал коньяк) и это мне, пожалуй, нравилось.