Она вошла в подъезд. Илья бросился следом.

– Постой, Наташа, Наташенька, подожди, я прошу, прошу… – Он готов был лечь на ступеньки, чтобы остановить ее. – Как ты могла так быстро, так сразу, за месяц…

– Ах вот оно что, – сказала она, остановившись. – Вот ты зачем пришел! Самому себе доказать, что я во всем виновата, успокоить себя пришел, что не стою твоих переживаний, что я, вертихвостка, за месяц тебя из головы выкинула!

Она подошла к нему и негромко, внятно, словно стараясь, чтобы каждое слово запомнилось Илье, проговорила:

– Так нет же, вот ты живи и знай, что я тебя как сумасшедшая любила… Пока второго не родила. Долго любила, по инерции, наверное…

Она повернулась, чтобы уйти, но Илья, обезумев, чувствуя в голове и во всем теле колотьбу пульса, схватил ее холодные, забытые им руки, и стал судорожно целовать их, бормоча невнятно, не слыша самого себя:

– Уедем… уедем, Наташа! Забирай детей, уедем к черту, далеко-далеко, любимая моя, сердце мое, ненаглядная! Брось все, уедем… Забирай детей, уедем к черту!.. – Он хватал и целовал пустые рукава ее бежевого плащика, накинутого на плечи. Если б она позволила, он бы и босоножки целовал. Илья чувствовал, что сейчас упадет, просто сползет вниз, к Наташиным ногам.

Но она вдруг ахнула и резко оттолкнула его. Илья потерял равновесие и привалился к противоположной стене подъезда, к гремящим почтовым ящикам. Несколькими ступенями выше, плохо различимый в сумраке, стоял мужчина. Поняв, что его заметили, он повернулся и молча стал подниматься наверх. И Наташа, не глядя на Илью, так же молча заспешила за ним. Потом наверху хлопнула дверь, и все замерло.

* * *Поздно ночью в дверь Семена Ильича позвонили. Кто-то ломился в квартиру, не отрывая пальца от кнопки звонка. Сонный, перепуганный, в нижнем белье, Семен Ильич выбежал в коридор и, не глядя в глазок, не пользуясь недавно искусно вмонтированным переговорным устройством, распахнул дверь. На пороге стоял бледный растрепанный Илья. Его замшевая куртка, испачканная в липкой грязи, оттопыривалась от двух бутылок водки.

– Узнал сыночка ненаглядного? – громко спросил он. – Вот пожаловал… Какой я раз у тебя? Второй? Третий?

Cемен Ильич отступил на шаг и, пытаясь совладать с трясущимися руками и нижней челюстью, выдавил:

– Илья!.. Что – бабаня?.. Мама?!

– Да не бойся, никто не умер, кроме меня! – так же громко сказал сын, заходя и закрывая за собой дверь. – Ну, что ты так перепугался! Я же говорю, никто не умер.

Отец все еще не мог прийти в себя. Босой, раздетый, топтался возле Ильи, не зная, что делать.

Илья снял куртку, увесистую от тяжести двух бутылок, и накинул ее на плечи отца.

– Я перепугал тебя… – с сожалением сказал он. – Ты уж прости, знаешь ведь, я – бесподобная скотина.

Он прошел в комнату и плюхнулся в кресло.