– Семьдесят четыре… семьдесят пятый… – медленно и спокойно проговорил он. – Закругляюсь…

– Коля, молчи! – взвыла баба, плача и трясясь. – Молчи, Коля!

Валентина Дмитриевна – в домашнем халатике, растрепанная, в тапочках на босу ногу – прибежала сразу. Она выслушала деда, почему-то напряженно глядя не на него, а на бабу, и строго сказала:

– Нет, нет, Евдокия Степановна, голубчик, нет. Перестаньте плакать. Это не инфаркт.

Потом она сделала деду укол, пообещала зайти еще раз, попозже, и ушла. Дед лежал тихо, прикрыв глаза, а мы с бабой сидели рядом. Разумеется, об Иркиной новости сегодня лучше было молчать.

Я попытался представить себе ее будущего ребенка – некое существо, вроде Маргариты, такое же толстое, глупое и родное, но у меня ничего не получалось. Нет, подумал я, конечно нет, ведь это будет ребенок Виктора, а Виктор – крепкий мужик, настоящий, никому он его не отдаст. И вырастет Иркин сын на манеже, и сделает его отец цирковым артистом, а к нам он будет приезжать на каникулы, и меня будет называть, как и положено, дядей Сашей.

– Саша, – проговорил дед, не открывая глаз.

– Да успокойся, – буркнул я. – Никто никакого ребенка не ждет. Турнули твоего замечательного внука, как зайца лопоухого.

– Обещай мне…

– Нет! – отрезал я. – Я люблю ее и женюсь на ней все равно. Я ее доконаю, как ты бабу доконал. Она за меня со страху выйдет.

И тут бледные его губы дрогнули, и мне показалось, что дед самодовольно ухмыльнулся в усы.

– Тогда хоть обещай, что с работы этой проклятой уйдешь! – простонала баба. – Сколько можно нас мучить! – Слезы бежали и бежали по ее лицу, и она их не вытирала.

– Уйду, – сказал я.

 – Уйду."

"– Хоть шерсти клок с него выдрали, – всхлипнула баба.

Она не подозревала, что этот клок давно и мучительно я выдирал из себя сам.

Тогда дед наконец открыл глаза и тихо сказал:

– Сынка, ты должен помнить, что на тебе – Маргарита.

– Маргарита! – ахнула баба. – Маргарита на улице! А темно-то!

Тут обнаружилось, что в суматохе мы забыли засветло загнать в дом Маргариту, и теперь она на призывные бабины вопли с балкона не отзывалась, и пришлось мне бежать во двор, разыскивать эту несносную девицу.

Я обегал весь двор, все подъезды, всех ее приятелей, я охрип от крика.

Маргариты не было нигде. Внутренности мои заполняла слепая ярость и леденящий, безотчетный ужас перед неизвестным.

– Маргарита! Маргарита-а! – выкрикивал я через каждую минуту и бормотал: – Дрянь! Ну, погоди! Только объявись – убью! Шкуру спущу! – и опять кричал осевшим голосом: – Маргарита-а!

В воображении моем возникали картины одна страшней другой, в горле колотилось растерзанное паническим страхом сердце. Я обегал и все соседние дворы.