— Да, я… крепостная, - на всякий случай, чтобы не обманывать хоть и одетого просто, но явно не деревенского паренька.

— Это скоро исправят, - довольно радостно ответил Евгений.

— А вы? Наш сосед? – я понятия не имела, кто в соседях у моего барина. Да и гостей при Домне в доме не было.

— Почти. Мы живем в Троицке. Мой отец Фома Демидыч Рушанский, - ответил он, но мне опять нечего было сказать.

Когда мы дошли до развилки, где моя тропинка вела напрямик к усадьбе, Евгений остановился на своей дорожке и повернулся.

— Завтра вы снова придете сюда гулять? – спросил он.

— Возможно. Но это не точно. Рада была знакомству, - коротко ответила я, присела, чуть поклонившись, и поторопилась к дому. На берегу с полными ведрами на коромысле уже стояла Нюрка. А Фирс, собранный в свой огромный, клочковатый, как лешак, тулуп, пытался обойти ее.

Каждое утро Фирс долбил топором затянувшуюся за ночь прорубь. Но никогда не носил воды: шел от реки пустой. Воду хоть в дом, хоть в баню или для скотины носили женщины.

— Жениха приглядела, смотрю? А я все думала, куда ты в такую рань ходишь, - хохотнула Нюра и, покачивая бедрам, пошла передо мной к кухне.

— Еще чего! – хмыкнула я, как это делает Глаша. - Просто человек. Шел с того берега.

Пока я шла до дома, вспоминала карие, будто две темные смородины, глаза, красивые, рельефно выточенные скулы этого «просто человека». И поняла, наконец, чего мне не доставало в знакомстве с ним. Губ! Я так и не увидела их за шарфом. А он ни разу не опустил его, хоть и видно было, что неудобно ему от сырой из-за изморози, колючей, наверное, одежины.

Барин за завтраком, да и потом в течение дня будто вспоминал случайно гостий, пришедших с «взаимовыгодным предложением» и, хмыкнув, начинал улыбаться. Сначала мне казалось, что эти предложения ему льстят, но потом поняла, что ему и правда смешно.

— Такие вот Лидии щас повалят, как мартовский снег: липкие да крупные, - не отводя от лица газеты, сказал он после обеда.

Я сидела в кресле возле окна и довязывала чулок дожидаясь момента, когда хозяин вот-вот опустит газету. Она накроет его лицо, а потом послышится привычный уже, тарахтящий звук. Нет, он не храпел. Он надувал щеки и фырчал губами, как лошадь, только тихо.

Естественно, я промолчала, потому что, как говорил мой сын, в случае, если что-то его не касалось: «не барское это дело». Мне сейчас эта поговорка подходила просто идеально.

— Ну а ты-то чего думаешь, Надежда? Пора мне женихаться, али еще не созрел? – он, наконец, опустил газету, и я увидела блестящие, со смешинкой глаза.

— Не мне вам советовать, барин, - начала я, но увидела, как уголки его глаз опускаются, и продолжила: по мне, так вы еще не нагулялись, чтобы жениться.