С одной стороны, утренний разговор необходим вроде как.

Татка — барышня пугливая и много думающая. Ее надо успокоить, привести к нужному знаменателю.

А с другой стороны…

Кто бы меня к этому знаменателю привел…

Не могу, ну вот совершенно же не могу на нее, такую сладкую, смотреть спокойно! С ума же схожу!

Особенно теперь, когда распробовал ее, понял, насколько она — то, что мне надо. То, чего я так ждал все эти годы, то, в чем нуждался и искал в других.

А оно — вот. Рядом все это время было.

Росло, росло и выросло.

Специально для меня.

И вот теперь, когда все уже между нами определённо, когда все понятно уже, мне по крайней мере, удержаться и не трогать это чудо? Уговаривать, что мне нельзя.

Невозможно. Нереально.

Значит, надо менять планы.

Поеду-ка я пока в офис. В «Гетсби». Там всегда дел вагонище, успешно отвлекусь от своей налаженной личной жизни. Наберу оттуда Татке. По виберу, чтоб видеосвязь.

Может, в обед домой приеду.

Поцелую ее.

Везде.

Правильное решение.

Пока я раздумываю и принимаю правильные, взвешенные решения, слышится шорох в спальне, потом легкие шаги, и, развернувшись уже в прихожей, я вижу свою Татку, сонную, помятую, невыносимо милую и настолько же горячую.

Бледная, пальчики нервно сжались на груди.

Я, как застыл в полусогнутом, натягивая кроссы, так и стою. Разогнуться не могу. Смотрю на нее. Она на меня.

Немая, бля, сцена.

А потом она нерешительно переступает босыми ножками по полу и спрашивает:

— А ты куда?

Я разгибаюсь и иду к ней.

Пока иду, выражение глаз меняется с растерянно-испуганного, на непонимающе-испуганное, но я не останавливаюсь.

Подхватываю ее за талию, наверно, неожиданно для нее, потому что Татка слабо ахает, сопит, упирается ладошками мне в плечи.

— Ты как? Будить не хотел…

У меня разбойно-хриплый голос, как у людоеда, славно пообедавшего своей несчастной жертвой. Не удивлюсь, если она вздрогнет. Сам пугаюсь, бл*.

— Я… Не знаю… — Она перестает упираться и скользит нерешительно пальчиками к шее, гладит затылок, чуть царапая ноготками. И это каааайф…

Я не могу побороть в себе желание потереться о нее, подставиться под ласку, как кот уличный, которого давно не гладили, а тут вот нашлась добрая душа и пригрела.

— Больно?

Мне понятно, что вопрос риторический.

Конечно ей, мать твою, больно! Конечно! Странно, если б не было больно!

— Чуточку… — смущается она, краснеет, прячет взгляд.

А я ее опять хочу.

Вот такую, нежную, смущенную, тихую и напуганную.

Так не похожую на ту Татку, что появилась за этот бешеный год нашего противостояния. И так похожую на ту, восемнадцатилетнюю, невинную и тихую девочку, с длинными волосами и несмелым взглядом.

Это странно, словно две женщины в одной.