У нее гладкие губки внизу, нежные-нежные, мои грубые пальцы, кажется, могут их поцарапать, поранить, и надо бы аккуратнее, но никак! Никак! Я скольжу ниже, между ними, нахожу клитор, и Татка тихо вскрикивает, пытается сжать ножки, пальчиками вцепляется в запястье, но она его даже обхватить целиком не может, не то чтоб остановить меня!

А я — уже не я. Нет больше Серого — нормального спокойного мужика и заботливого старшего брата.

Нет.

Есть зверь, животное, который не может сдерживать себя, не может остановиться.

Не хочет останавливаться.

Потому что в лапах его — желанная, долгожданная добыча, готовая, стонущая, беззащитная.

То, что надо.

То, что необходимо!

Я мягко обвожу клитор, надавливаю ритмично, поглощая вкусную дрожь тонкого тела в руках и сладкие вздохи, целую шею, прикусываю кожу, сжимаю напряженную грудь.

Татка очень отзывчивая, я еще в прошлый раз заметил, когда целовал ее после выпускного.

Она вся — натянутая струна, а я ее трогаю умело, как опытный музыкант, настраиваю под себя. На дальнейшую игру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Татка уже мокрая, так быстро, так горячо, не удержусь ведь я, не смогу! Я и так херню творю, не умею остановиться! А если она еще и… И тут она чуть выгибается, прижимаясь ко мне попкой. Прямо к стояку, который наверняка очень нехило ощущается через полотенце.

И это фиаско, братан! Это — конец тебе, как человеку слова, конец твоему самоуважению. Но и похер.

Рывок плотнее к двери, сильнее прижимаю, так, что она, застонав, упирается ладошками перед собой, опять отворачивается, я вижу слезы на щеках, прозрачные, чистые. Невинная такая девочка, нежная.

Зачем же ты ко мне пришла? Нельзя мне доверять, гад я и моральный урод.

Слизываю слезу со щеки, шумно и возбужденно дыша, не прекращаю двигать пальцами у нее между ног и тискать грудь. Член болит, требует к себе внимания, и я, не в силах сдержаться, начинаю толкаться в нее бедрами. Она уже явно ничего не соображает, только стонет, совершенно себя не контролируя, дрожа на моих пальцах и одновременно плача."

"И это безумие никак не прекращается, потому что мне хочется, чтоб длилось и длилось, мне хочется развернуть ее, содрать уже эти чертовы шортики, и взять ее так, как правильно. Так, как надо. В башке сумбур, краснота в глазах, ее тело в руках мягкое, податливое и одновременно напряженное, стоны все громче, голова запрокидывается, я прижимаюсь губами в тонкой коже под ушком, упиваясь ее неопытностью, чистотой, сладостью, как зверь, как первобытное существо, и нравится мне это все, нравится, нравится!

А потом она кончает. Со стоном, дрожа, пальцы у меня совершенно мокрые, и их ужасно хочется облизнуть.