Зря вы моего мужа не любите!

Павел Николаевич заорал:

– Тьфу! Вот уж убила бобра! Петр Сигизмундович! Откопала урода! Еврея!

– Папа, – остановила его Виктория, – мы живем в СССР, не в Америке, где негров угнетают, в нашей стране не обращают внимания на национальность и цвет кожи! И Петя не иудей. Он из семьи Войтецких, ты об этом прекрасно знаешь. Родители его – поляки, записали ребенка как Рыжова, с этой фамилией можно спокойно жить. Заплатили в загсе и получили метрику."

"– Ты сама себе противоречишь, – язвительно сказал отец. – Если, как ты утверждаешь, никто у нас не смотрит на национальность, зачем фамилию менять? Рыжову жить спокойней? Войтецкий он! Да мы в восемнадцатом году из таких поляков кровь выпускали.

Загонишь их в лес, и готово.

Мама закатила глаза, но промолчала. Гале тогда исполнилось то ли восемь, то ли девять лет. Она целый день думала о словах старика, а потом вечером спросила у мамы:

– Что такое кровь из поляков выпускать?

Виктория Павловна, скорая на руку, отпустила дочке подзатыльник.

– Не смей подслушивать разговоры взрослых.

– Дед громко говорил, – стала оправдываться Галочка и получила от матери новую затрещину.

Через несколько лет после той беседы Павел Николаевич заболел. Лежал он дома, непривычно тихий, перестал злиться на внучку, которая изредка по приказу матери заглядывала к нему в комнату и спрашивала:

– Дедушка, как вы себя чувствуете?

– Не жди, не умру. Господь еще не скоро меня приберет, – раздавалось в ответ.

Галя, которая сначала состояла в октябрятах, а потом стала пионеркой, после этой фразы быстро уходила. Всем известно, что Бога нет, да не стоит спорить со стариком.

Но один раз, задав традиционный вопрос, она услышала:

– Чего в дверях маячишь? Заходи, посиди со мной!

Галя поразилась, но выполнила его просьбу.

Примерно четверть часа они со стариком провели молча, потом он велел:

– Ступай.

На следующий день мать приказала дочке:

– Как придешь с занятий, иди к деду, газету ему почитай. Он вчера сказал, что от твоего присутствия ему стало легче.

Галина привыкла слушаться маму, та после смерти мужа стала единственной кормилицей семьи, с утра до ночи сидела в загсе, которым заведовала, боялась потерять хорошее место.

Девочка стала проводить время с дедушкой, а вот Веня к старику старался не заходить. Если мать выговаривала сыну: «Имей совесть, поговори с дедом, ему скучно», то юноша отвечал: «Да, да, сейчас». И на том все завершалось.

Властная Виктория, которая воспитывала детей с помощью крика и затрещин, потеряла свое влияние на Вениамина, он вырос. Мать хотела, чтобы сын стал доктором, а он вопреки ее воле отнес документы в вуз, где готовили киноактеров. И, о удивление, его туда приняли.