— Серьёзно? Пап! — упрекнула дочурка, — Ты не знаешь, какой породы твой пёс?

— А разве в породе дело? — взглянул на неё.

Она снисходительно хмыкнула:

— А в чём же ещё?

Я доставил дочурку на танцы. И теперь у меня два часа. Два часа, чтобы сделать то самое, ради чего я опять «обиваю порог». Два часа, чтобы выложить правду, которая рвётся наружу. Два часа… Нет, не два! А уже полтора. Время быстро летит. Так что стоит собраться. Я сумею! Я сделаю это. В конце концов, это — мой долг.

Дверь открывается. Настя стоит, удивлённо взирая. Я оценил её новую стрижку. Сказал, что ей очень идёт! И цвет волос, чуть темнее, чем раньше, делает образ каким-то особенно юным. Похожим на тот, из далёких времён.

— Что-то случилось? — пугается Настя.

Спешу успокоить её:"

"— Ничего. Просто… есть разговор.

Она равнодушно кивает:

— Входи, — и, запахнув свой халатик, бросает через плечо, — Кофе будешь?

— С радостью выпью, — я разуваюсь, иду вслед за ней.

Что-то едва уловимое чудится мне в атмосфере. Её равнодушие? Оно адресовано мне, или этому миру? Какая-то тяжесть читается в том, как она ставит чашки на стол, как щёлкает кофемашиной. А после — отходит к окну.

— Так что за тема? — говорит без эмоций. Будто мыслит о чём-то другом.

— Ты… как будто расстроена чем-то? — бросаю «наживку».

Хочу уточнить. Вдруг причина её отрешённости — Виктор? Что, если Настя всё знает? А я только зря изводил себя мыслями — стоит рассказывать ей, или нет?

Пальцы сжимают край подоконника. Она стоит, на него опираясь так, будто боится упасть.

— Да что-то нездоровится, — слышу ответ.

— Надеюсь, ничего серьёзного?

Секундная пауза. Настя вздыхает. Прижимает ладони к вискам:

— Мигрень доконала совсем.

Я выдыхаю. Будто и впрямь испугался услышать диагноз.

— Ну, мигрень — это болезнь аристократов, — говорю с мимолётной улыбкой.

Настя, в ответ на моё утешение, хмыкает:

— Да уж.

Мы ждём, пока кофе готовится. Слышим чириканье птиц за окном.

— Так о чём ты хотел поговорить? — отзывается Настя.

Её профиль на фоне окна заостряется. Она смотрит куда-то в себя.

— Я? А…, - я потираю заросшие скулы. С тех пор, как Снежана уехала, больше не брился. И, кажется, вовсе зарос, — Да о Грузии, — решаю я отодвинуть момент «откровений».

Настины брови взлетают на лоб:

— Точно! Ты говорил, что в июле? Какого числа?

Я, оттопырив губу, пожимаю плечами:

— Я решил не тянуть. Хочу взять билеты число на двадцатое, в июне. Ты не против?

Она закрывает глаза:

— Скорее бы. Я хоть отдохну от неё.

— Наше исчадие ада, — добавляю я с нежностью.

Настя молчит. Улыбается. Смотрит в окно. Эта стрижка, каре, оставила шею открытой. И этот изгиб, такой нежный, такой уязвимый, вызывает внутри меня странное чувство. Чувство боли. И чувство стыда. Я опускаю глаза, подавляя их. Оба.