Почему никто не задался вопросом, что за бункер он роет в течение трех лет? Почему его мать, которая жила в этом же доме, ни разу не задалась ни единым вопросом? Или она так легко приняла на веру историю про нутрий или кроликов, которых якобы собирался держать в подвале ее сын? И потом – неужели она не видела, как сын на протяжении трех лет вносит в гараж сумки с продуктами? Или ей просто удобно было ничего не замечать? За годы, прошедшие с момента освобождения, я перечитала сотни книг по психологии. Все, как один, психологи говорят, что любые отклонения в сексуальной сфере – это наследие детства. Мне кажется, что всё, случившееся с «хорошим мальчиком, заботливым, добрым сыночком» Алисы Моховой – это и ее вина не в последнюю очередь. Если бы не ее властность, желание контролировать выбор женщины сыном, кто знает, может, ему, этому тюленю, (а позже из публикаций в СМИ мы узнали, что именно такое прозвище было у Мохова среди рабочих агрегатного завода, где он работал) и не пришло бы в голову искать сексуальных рабынь…

Нас с Леной посадили в милицейскую машину и повезли в местную больницу для осмотра и выявления физических повреждений, травм и отклонений. Вопреки здравому смыслу, врач, назначенный проводить эту процедуру, был мужчиной. Не понимаю, кто и какой логикой руководствовался, что даже не пришло в голову очевидное: мне, девочке, которую насиловал практически каждый день три с половиной года вонючий мужик, было жутко даже представить, как я разденусь и тем более сяду на гинекологическое кресло. Ощущение незащищенности и чувство стыда, в которое ты погружаешься, как в топкое болото, чувство, которое я испытывала из раза в раз, обнажаясь и ложась на красное одеяло перед своим мучителем, – всё это вновь пронеслось в моей голове, и я отказалась…

Уже ближе к вечеру нас все в том же автомобиле наконец-то привезли в Рязань, в отделение полиции для встречи с родными. Как потом мне рассказала мама, ещё ранним утром ей позвонили из прокуратуры с сообщением, что дочь нашлась живой. После этого сообщения еще целых двенадцать часов мамочка ждала разрешения приехать и забрать меня… У меня же было ощущение, что я физически чувствую, как тянется время. Казалось, что время ожидания встречи с мамой в эти несколько часов было более муторным и нервным, чем всё время нашего заточения."

"Я шла по коридору на встречу с родными и чувствовала, как сердце выпрыгивает из груди. Три с половиной года я каждый день, каждый час, каждую минуту мечтала об этом мгновении, а сейчас, когда оно свершилось, мне вдруг стало безумно страшно показаться на глаза своей семье. Я понимала, что мало похожа на ту хорошенькую девочку, которая однажды ушла из дома и не вернулась.