За то, что не уберег дядю короля, мне отрубят голову, а у близких родственников отберут имущество и отправят в ссылку. Если же я погиб вместе с епископом, значит, на то божья воля, родственников моих не тронут, — сходу сочинил я оправдание нежеланию возвращаться в Московию, потому что решил отправиться в Америку, где наверняка будет больше шансов разбогатеть, обзавестись собственным судном.

Мы легко верим в дикие нравы и обычаи иностранцев. Капитаны не стали исключением.

— Дело твое. Высадим на Тенерифе — и плыви, куда хочешь, — сказал дон Диего де Маркес.

— А нельзя ли доплыть с вами до Вест-Индии? — поинтересовался я. — Давно хотел там побывать. Если, кончено, запросите разумную цену,

— Никогда не понимал людей, которые рвутся туда, — хмыкнув, произнес капитан-командир. — Но если так хочется, отвезем. Поскольку ты не обычный пассажир, оплатишь только питание. — Посмотрев с презрительной ухмылкой на капитана-судоводителя, он молвил насмешливо: — Да, Педро Пинильос?

— Мне всё равно, — буркнул тот, хотя по обиженно выпяченной нижней губе было понятно, что очень даже не всё равно.

Наверное, часть платы за проезд шла ему.

— Проводи синьора в каюту для пассажиров, — приказал дон Диего де Маркес юнге — худому вихрастому мальчишке лет двенадцати, затравленный взгляд которого и синяк под правым глазом сообщали, что с дисциплиной на корабле полный порядок.

На переборке перед входом в каюту были приколочены в несколько ярусов ящики с землей, в которых росла всякая зелень: редиска, салат, укроп и еще какая-то трава. Ящики охранял часовой, вооруженный полупикой. Низкая дверь заставила меня согнуться чуть ли не пополам. Внутри были полумрак и духота, несмотря на четыре открытых пушечных порта, возле которых стояли прочно принайтованные четыре полусакры — так испанцы называют фальконеты калибром три-пять фунтов (сакра — шесть-восемь фунтов). Для названия «фальконет» они оставили калибры один-два фунта. Лафеты полусакр были на четырех колесах, а не на двух, как раньше. Между пушками висели гамаки с тюфяками. К переборке, расположенной напротив пушек, были приделаны в три яруса деревянные койки, широкие, двухместные, разделенные тонкими переборочками на пять отсеков. Каждая койка имела черные мятые занавесками, которые при желании могли создать иллюзию уединенности. На одной из коек нижнего яруса спали сразу трое детей в возрасте от года до двух.

Юнга скинул с ближнего гамака на палубу чей-то старый коричневый дублет и предложил:

— Занимайте его, синьор. Это самое лучшее место в этой каюте.

— А кто его раньше занимал? — поинтересовался я.

— Какая разница?! Они все простолюдины, — сообщил юнга. — Давайте ваши вещи, повешу сушиться.

— Смотрю, ты парень смышленый, — сделал я вывод.