Это не банальный голод двух тел, это нечто большее и настолько прекрасное, что сам не замечаю, что в глазах стоят слезы.

— Ты что... Плачешь? — удивляется Рита, когда уже лежим после всего, совершенно голые, сплетаясь руками и ногами. Я все еще в ней, а она словно вросла в меня всей кожей. Да так, что теперь не оторвать, только с мясом, только по живому.

— Нет, — ворчу я, тыкаясь носом в ее шею, поднимаюсь губами, целую.

— Глупый, — тихо смеется Рита, чуть отстраняясь, смотрит в глаза, — Плакать — это нормально, это хорошо, значит твоя душа не совсем зачерствела, значит, ее можно пробить, пролезть, пустить в ней корни.

— Ты залезла туда, пустила кровь и очистила, — сам не понимаю, что несу, но слова откуда-то рождаются, сами выходят наружу, как вскрытый гнойник, — Ты не простишь, я знаю. Даже спрашивать боюсь. Сам себя понять не могу. Шесть лет жил ничего не зная, коркой обрастал, а вы с Дашкой ворвались и шкуру с меня сняли. Я словно еще раз в душе побывал, под горячей водой, снова сварился да облезлой кожи.

— О чем ты говоришь? — удивляется Рита и ведет тонким пальчиком по моим губам. Беру ее руку, целую эти белые пальцы с тонкими синими венами.

— Мне было пятнадцать... — начинаю и рассказываю ей все.

То, что сказала тогда мать у могилы отца, как я поверил ей и затаил злобу на Смирнова. То, как почти сварился живьем, не осознавая боли от горячей, почти как кипяток воды. Как потом кричал, когда с меня сдирали повязки, пропитанные вонючей мазью. Как обрастал новой кожей, которая постоянно чесалась и зудела. Как расчесывал себя снова в кровь, не мог терпеть этот зуд по всему телу. Умолчал об одном, признание Агафонова, что он убил отца Риты. Не сейчас, не сегодня признаваться в этом.

— А что потом? — из глаз Риты текут слезы, и я вытираю их подушечкой большого пальца. Потом целую, собирая губами."

"Ругаю себя, нашел время рассказывать о своем детстве, ей нельзя волноваться.

— Потом, долгие беседы с психологом, которая убедила меня, что все проходит и это пройдет, — усмехаюсь я, — Только что-то и где-то повернуло не туда и я рос зверенышем, затаившимся, злым на всех. Даже после того, как ушел тогда из вашего дома на следующий день после свадьбы, я упивался своей местью. Шел и говорил сам себе «Свершилось, я отомстил, я молодец!». Тогда еще не знал, что твой отец умер в тот день. Потом, посмеялся, типа «Собаке, собачья смерть». Каким дураком я был!

— А что изменилось? — робко спрашивает Рита, — Когда?

— Когда Дашка рыдала у меня на груди, стало так больно, будто узел внутри, крепко завязанный, лопнул. Я потом несколько дней ходил, дышать не мог свободно. Мне воздуха не хватало. Я еще не понимал, что Дашка, моя дочь, что ты рядом, но уже ломался весь, рассыпался на осколки.