Как калека может лазать по оврагам и душить детей? Бредишь, Галактиоша!

— Калека? Лучше нас с тобой бегает… Никто не знает, лишь свита… да я…

Лыков на глазах менялся в лице, и Бекорюков это заметил.

— А… Дошло до дурня… Смеялся надо мной… Теперь я посмеюсь… Когда от Нефедьевки на рысях уходил — ее встретил, к вам ехала… Поклялась всех… ни одной живой души… не оставить…

Коллежский асессор развернулся и кинулся вон из дому. Все трое снова прыгнули в коляску и помчались обратно в Нефедьевку. Лыков беспрестанно нахлестывал лошадей, на него невыносимо было смотреть. За всю дорогу никто не проронил ни слова.

Через полчаса загнанные лошади встали у входа в главный дом. Лыков с револьвером в руке ворвался внутрь.

— Варенька! — как безумный, крикнул он и осекся. Поперек раздевальни лежал в луже крови мертвый Окуньков.

— А-а-а!!! — дернул себя за волосы сыщик и кинулся в вестибюль. Там валялось на боку пустое инвалидное кресло. А у нижних ступеней лестницы, ведущей в мезонин, распласталось еще одно тело. То ли Аким, то ли Еллий — коллежский асессор так и не научился их различать. Между бровями у него чернело аккуратное входное отверстие от пули. Знакомый почерк — так когда-то, давным-давно, стрелял Буффало старший, отец Буффаленка.

— Варенька! Где ты?"

"Лыков побежал было вверх по лестнице, но на площадке путь ему преградила целая груда тел. С топором в руках лежал второй носильщик Смецкой. Рядом уставила невидящие глаза в потолок камеристка Аннушка, подле валялся огромный нож. И, наконец, выше по лестнице, уже перед дверью в мезонин, обнаружилась с удавкой в руке сама Полина Мефодиевна. Все трое были убиты наповал точными выстрелами в голову. Рана не исказила лица Смецкой: она лежала ослепительно красивая, только глаза, открытые настежь, поражали разлитой в них необыкновенной злобой…

Чуть приоткрылась дверь в мезонин и оттуда высунулся Буффаленок:

— Алексей Николаевич, это вы? Мы все живы! А у вас как?

27. Время строить храм

Спустя двое суток после той страшной ночи они сидели над поймой Ветлуги за вкопанным в землю столом. Супруги Лыковы, Форосков, Таубе и Буффаленок чаевничали и любовались рекой. Особняком, под ручку с Грушей, жмурился на солнце Титус; щеки его уже начали розоветь. Неподалеку резвились дети, уютно гудел самовар. Только вот разжигал его не верный Степан, а недавно нанятый и еще неумелый паренек.

Алексей рассказывал, а остальные его слушали:

— Душой всей организации был Бекорюков. Мне кажется, его не столько интересовали добытые преступным путем деньги, сколько сами приключения. Антураж, двойная жизнь, ощущения, что тебя ищут… Французы говорят: нет ничего хитрее безупречного поведения. Галактион Романович поступил еще более хитро — он создал образ, вызывающий упреки.