Хотел уж было воевода знак хлыновцам подать, но поручники шепчут, дескать, мы к концу пути так всех ушкуйников по Тартару рассеем и добычи не возьмем. Мол, неведомо еще, что впереди нас ожидает, возможно, сечи лютые с ордынцами, де-мол, каждой булавой, каждым засапожником дорожить след. Вятичи же в схватках бойцы упорные, храбрые, ежели в раж войдут, один семерых стоит.

И вдумал Опрята опять схитрить, как со старцем Уралом.

– За нами еще одна ватага пойдет, – говорит. – Она ваш обычай и довершит, и зимовать останется. Им спешить некуда. А нам скорее бежать надобно, покуда реки не схватило.

Князь доверчивым был, согласился и отпустил ватагу с миром.

Наконец отчалили ушкуйники от приветливого берега, но взирали на него с тайной тоскою, ибо всякому хотелось вольной и вольготной жизни в сей благодатной земле. А возлюбленные их югагирки, вставши на высоком яру, молились на крест, ибо помнили еще веру, что принесли с собой в Тартар с берегов Юга, вязали на него свои ленты, дабы ублажить духов, коим также поклонялись, и потом еще долго махали руками ушкуйникам и били им земные поклоны."

"Опрята шел вместе с поручниками, которые сидели на гребях, с вожатым Орсенькой, да с иноком, и был печален, ибо не хотелось ему покидать селения югагиров, взор сам рыскал по берегам, выискивая берег, к коему можно пристать, изрубить ушкуи и новых более не строить.

А тут еще Феофил ворчал и грозился:

– Епитимью наложу... Лишу святого причастия!.. Тако ли мы в Тартар несем веру христианскую – повинуясь обычаям диким и поганым?

– Замолчь, праведник, – отмахивался он или вовсе отмалчивался на нравоучения. – Без тебя тошно...

Инока же распирало от гордости, что плоть свою усмирил, с Первушки Скорняка шкуру снял, на обичайку натянул и теперь бил, как в бубен звонкий.

– Сам поддался бесовскому искушению туземцев беззаконных! И всю ватагу искусил! За сей грех с тебя одного спрос! За всех ответ держать будешь!

И так поворот за поворотом – бу-бу-бу, бу-бу-бу...

Не вынесло ушкуйское сердце, велел пристать к берегу:

– Вылазь, святоша! И ступай-ка сушей!

Феофил выскочил и берегом побежал. Так еще ведь что-то кричит, крестом грозится. А Опрята сел рядом с вожатым Орсенькой и стал неторопко с ним беседы вести.

Для начала расспросил о том, что тяготило от самых Рапейских гор – про хорзяина горы, именем Урал. Вожатый как услышал сие имя, так гайтан с груди достал с некой костяной побрякушкой и давай ею себя по челу стукать, прикладываться да нашептывать заклинания некие, маловразумительные. Воевода поглядел и спрашивает:

– Чего же ты испугался, Орсений?

Тот гайтан спрятал, водою забортной лицо умыл и на Опряту прыснул.

– Авось пронесет!.. Надобно было дары ему поднести!

– Не ведали мы...