– Как же так? – спросил он шахтеров. – Никто их не видел, а вы видели?

– Ну, видели! – клятвенно и почти в голос заверяли те. – Мы же привыкли в шахте, и в темноте видим! А здесь фонари вон!..

И вновь принимались рассказывать и описывать странную пару.

Лешуков дождался, когда опергруппа отпустит санитаров, и сам их опросил. Оба, напротив, божились, что и в самом деле ничего не видели, хотя по инструкции все время находились за дверью кабинета, готовые в любой миг прийти на помощь профессору, и ничего не слышали. Балащук вел себя совершенно не агрессивно, хотя лекарств ему не кололи, и разговаривал с Эвелиной Даниловной вполне мирно и даже как-то очень добродушно, судя по тону их беседы. Постовой милиционер впоследствии говорил то же самое, однако же добавил, что на минуту они все-таки отлучались от двери охраняемого кабинета – в одной из палат возник шум какой-то возни и суматошные крики. Оказалось, это дрались больные, и санитары очень быстро их разняли, после чего вернулись на место. Постовой же только глянул, что происходит, и в тот же час снова встал на пост. Все трое были уверены, что профессор с пациентом еще находятся в кабинете, и подняли тревогу лишь после того, как шокированную Эвелину Даниловну привели в приемный покой.

Наконец оперативники оставили якобы несчастного, измученного и безмолвного профессора, Лешуков тут же занял их место и сразу же увидел, что петербургская старая дева не такая уж старая и несчастная. Она лежала на кушетке, укрытая простынью, отрешенно смотрела в потолок, и, казалось, в уголках губ, как у Моны Лизы, таится едва приметная улыбка. Чекист видел ее всего второй раз и не исключал, что таким может быть обыкновенное выражение лица, тем паче, доктору вкололи успокоительное и сделали компресс.

И все равно гримаса показалась неестественной.

– Что с вами произошло? – ласково спросил он и, взявши вялую руку, бережно огладил. – Говорите, ничего не бойтесь.

За его спиной покосившимся старым телеграфным столбом стоял начальник горздравотдела и чтото нудел, свесив руки, как оборванные провода.

– Выйди отсюда, – приказал Лешуков.

Тот послушно удалился, после чего медсестре хватило одного взгляда.

– Теперь нас никто не слышит, – прежним тоном проговорил чекист.

И в тот же миг ощутил реакцию якобы бесчувственной от шока, чуть ли не в кому впавшей Эвелины Даниловны: ее неухоженные, однако же острые коготки впились в руку.

– Посмотри мне в глаза...

Он посмотрел в расширенные, дрожащие зрачки, и отчего-то озноб побежал по спине.

– Ближе, – велела она.

Лешуков склонился почти над самым ее лицом и, почуяв запах спирта, подумал: а не напоил ли Балащук эту, не такую уж и старую, деву? Она и сейчас напоминала пьяную..."

"– Нет, не ты, – уверенно произнесла Эвелина Даниловна.