Папа сказал, что выдвинет против Грейс обвинения в сексуальном насилии над несовершеннолетним, а мама сказала, что добьется исключения ее из художественного совета, который она сейчас возглавляет. Она лишит ее титула в Палате лордов и втопчет в грязь.

От одной мысли о судах и судебном процессе у меня начинает болеть голова, но я хочу справедливости.

Я хочу наконец дать пятнадцатилетнему подростку то, чего он всегда хотел, — справедливость и надежду на то, что однажды он простит меня.

Однажды он посмотрит на меня в зеркало и улыбнется. Пусть даже всего раз.

Я знаю, что на это потребуется время и чертова тонна терапии, но я могу подождать. Он ждал, пока я догоню его, восемь лет, и самое меньшее, что я могу сделать, — это проявить терпение, пока он выходит из пещеры, в которую я так долго его запихивал.

Ранее я разговаривал с психотерапевтом, которого мне направила Национальная служба здравоохранения, и это было тяжело, но я справился.

Я хочу стать лучше не только ради себя, но и ради мужчины, которого люблю.

Человека, которого нигде нет. Папа сказал мне, что Николай — причина, по которой я жив. Именно он продолжал надавливать на мою шею так, будто от этого зависела его жизнь, и нес меня до машины, пока меня не привезли сюда.

Он оставался на протяжении всех семи часов операции, но, видимо, ушел, как только им сказали, что я в порядке.

Мысли о том, что он не хочет иметь со мной ничего общего, заставляют меня нервничать.

Именно поэтому я сделал то, что должен был в первую очередь. Мысль о том, что он видит меня по-другому и ненавидит меня, подтолкнула к тому, чтобы переступить через край.

Я смотрю на Глин, а она улыбается, нарезая мне авокадо. Папа разговаривает с полицией. Мама — с врачами.

Но сестра отказывается покидать меня.

— Ты, случайно, не знаешь, где мой телефон? — спрашиваю я.

— Нет. Но ты можешь воспользоваться моим, — она вводит пароль и передает мне.

— Спасибо.

Я набираю номер Николая и звоню ему. Чем дольше гудки звенят в моем ухе, тем громче стучит мое сердце.

Грудь падает, когда звонок переключается на голосовую почту. Он никогда ее не проверяет. Вообще не знаю, зачем ему эта услуга.

— То есть я могу удалить ее? — вот что он ответил, когда я спросил его об этом однажды.

— Уверена, он одумается, — Глин ободряюще смотрит на меня. — Я надеру ему задницу, если он не одумается… или, может быть, пошлю Килла, потому что он очень страшный.

Я улыбаюсь и возвращаю ей телефон.

Дверь открывается, и я поднимаю голову, надежда расцветает в моей груди с силой, которая причиняет боль.

Но в том-то и дело, что надежда существует для того, чтобы быть разрушенной.

Входит не Николай.

Однако мое разочарование длится недолго, когда мои глаза сталкиваются с идентичными.