Мы, бабы, любим, чтобы нам всякую ерунду говорили — и какая ты умная, и красивая, и сладкая. И чтоб гладили, обнимали… Ты, Рябченко, как и неженатый был, не знаешь, где у женщины чего найти можно. А знаешь, я за ласку так что угодно могу сделать…

— А за кем же ты была, в первый-то раз?

Валентина уловила скрытое напряжение в голосе Анатолия, сказала как можно беспечнее.

— A! Чего вспоминать?! За фотографом нашим, заводским. В многотиражке он работал. Да и сейчас, кажется, работает, я не знаю. Пришел как-то в цех, к начальнику, говорит: мне бы к празднику, к Октябрьским, портрет надо сделать. Чтоб передовиком была, коммунистом и красивая. И с рабочего места. Начальник с ходу — так это ж, говорит, наша Долматова, всё подходит. Ха-ха-ха! Фотограф пришел и рот раскрыл — так я ему понравилась. А потом зачастил, зачастил… — она вздохнула. — Поженились мы с ним скоро, да не сложилось у нас. Он идейный до умопомрачения, чистюля, гвоздя на заводе не возьмет… Принесу спирту с работы — он сразу: где взяла? Да пей, говорю, какая тебе разница? Не украла, сэкономила. Он скандалить. И так каждый раз… Бросила я его, прогнала. И вспоминать не хочется. На зарплату жить — кому это надо, правда, Толик? Все тянут. Но с умом надо делать, с расчетом. Я как с тобой поговорила, сразу поняла: с этим прапорщиком мы кашу сварим.

Рябченко думал о своем.

— И ты с ним так же, как со мной… — выдавил с трудом.

Валентина внимательно глянула на него, прижалась теснее.

— Ты чего руки-то убрал, дурачок?… Ах ты ревнивец мой, прапоренок, кузнечик зеленый. Смычок военный, а я твоя скрипочка. Ха-ха-ха… Да забудь ты про него, я и то позабыла. Я ж ничего про твою Таньку не спрашиваю, как ты с ней да что вытворял. Наклепал бабе двух девчонок — ну и молодец. А с Юркой-фотографом мы через стенку жили, через подушку целовались, за руку по утрам здоровались. Устраивает тебя? Голой он меня никогда не видел, а все в ватнике да в сапогах, платком до бровей закутывалась. Не то что ты — поснимал все с меня, развратник!

Валентина прыснула, соскочила с постели — легкая, стройная, как девчонка; стала перед зеркалом, шевелила пальцами густые свои черные волосы, любовалась ими, дразнила Анатолия: гляди, мол, глупый ревнивец. Такая женщина тебе, олуху, досталась, а ты еще выкаблучиваешь чего-то. Нет бы, целовать с утра до ночи, хорошие слова говорить, так допрашивать взялся…

Но Валентина не стала все же расширять наметившуюся в их отношениях трещинку, просто сказала себе, что о прошлых ее связях с мужчинами Анатолию даже намекать не нужно, замучает себя и ее, а вести себя так, будто и она у него первая, и он у нее.