Он все еще не помнил ни кто он, ни где, ни что с ним случилось. Но вместе с тем, пусть и слабо, мог отделить себя от животной сути. Пусть и не физически… Внутри морфа только зрело ощущение, что теперь все будет хорошо. Что нужно только набраться сил. Хорошенько спрятаться от любых угроз, переждать, и там…

А что там будет дальше он не знал.

Он бежал прочь, полностью отдаваясь инстинктам грызуна, который намеренно не забивался в щели встречающихся на пути домов, искал лес… Сколько продлился этот бег морф сказать не мог. Иногда он что-то грыз по пути, иногда останавливался, чтобы полизать иней, иногда прятался от сильных порывов ветра под соломой, в которую превратилась трава…

И боль, она никуда не исчезла. Тело мышонка, в котором он сейчас пребывал, было истерзано, измучено, несмотря на то что внешних повреждений не имелось. Он сам был сплошным комком боли, сосредоточием ужаса, который и гнал его прочь с этой земли. И он не сопротивлялся, бежал… Долго… Сбивая лапы в кровь… Словно бы вел кто-то, словно незримый кто-то помогал. Отводил беду, придавал сил и обещал отдых.

Он слабо помнил, как оказался у озера… Не близко, нет, он просто чуял спокойную водную гладь, ее запах… Чуял смешавшиеся с прелой листвой, мерзлой землей запахи зверья. Более крупного, чем он сам… Как он очутился в заячьей норе морф ответить тоже бы не смог. Но свое спасение он нашел именно там. И спасение, и спокойствие. И сон, в который он погрузился надолго. Погрузился, не заметив, как его объяла могущественная сила, божественная энергия…

Ему снились люди, много людей, чьих лиц он не видел. Снилось тепло и нежность… Снились чудные видения, от которых кровь по венам бежала быстрее, горячила тело… Морф полностью отдался во власть видений, надеясь в них отыскать себя. И видений было так много, они были такими разными:

— Сережа! Ты только посмотри! Витька, вот я сейчас тебе по попе дам!

— Рая, да он же в солдата играл, вишь как в окопе изгваздался!

Сердитый женский и мужской твердый голоса, в которых сквозили и растерянность, и гнев, и смех… И от обоих веет любовью и нежностью… Он знает, точно знает, что по попе никто не даст, только грозятся. Что его непременно намоют, переоденут, а потом, обязательно поцелуют в макушку… Родители. Точно родители. Несомненно… Отчего ж лиц не видно? Новое сладкое видение, новые голоса…

— Амадео! Взгляните, дорогой, на проделки вашего сына! Виктран, как же так? Ох, и лишу я Вашу светлость сладкого!

— Лиа, душа моя, наш сын просто играл в разведку. Оттачивал навыки и знания, полученные на занятиях. Новый садовник такой подозрительный, да Виктран?

И они — тоже родители. Счастливые лица, которые видно четко. Нежная улыбка матери, серьезные и строгие глаза отца, грозящие карой похлеще отсутствия десерта.