Облака за стеклами иллюминаторов казались такими же розовыми, как в день нашего прилета. Но все же это были совсем другие облака.

— И все-таки я чувствую себя сволочью, — сказала я, отстраняясь от плеча Антона и откидываясь на спинку кресла. — Ему сейчас так плохо, а его все оставили, в том числе и я…

— А что ты можешь сделать? — Антон поправил на переносице очки. — Только пожалеть его. Мне вообще кажется бессмысленным продолжать эту игру в Серебровскую.

— Давай хотя бы с Серебровской добивать его пока не будем?

— Ну ладно… Хотя я, честно говоря, не понимаю, почему стыдно быть хорошим партнером отличной балерины и чем его нынешнее положение брошенного любовника лучше?

Долетели мы без происшествий, а прямо из аэропорта Иволгина забрала машина «Скорой помощи».

— В больницу к нему сходишь. Да и я тоже зайду: все-таки объясниться надо, — сказал Антон, провожая взглядом желтый фургон с синей мигалкой… — Ну чем еще помочь? Придумай, поможем.

— А я уже знаю, — я зябко поправила воротник свингера. В Москве было значительно холоднее, чем в Праге. — Скажи мне, где здесь телеграф?..

Теперь я считала себя мудрой и опытной женщиной. И, естественно, моя помощь оказалась действеннее всяких лекарств. Ее лечебный эффект мы смогли наблюдать буквально через два дня, когда получили пропуск к Алексею в стационар.

— А у него уже есть посетители, — спокойно объяснила медсестра, дежурящая по этажу. — Подождать придется. Хотя, мне кажется, это надолго…

Улучив момент, когда она отошла от поста со своим журналом, я на цыпочках подошла к палате и заглянула в щелочку. Увидела, естественно, то, что и ожидала увидеть, посылая телеграмму из Шереметьева.

Алексей сидел в кровати, опираясь спиной на подушку. А Маша Иволгина, восхитительно красивая, длинноногая, заплаканная, ласково перебирала его темные, отливающие сталью пряди. Он же держал в своих ладонях ее свободную кисть. И я вдруг без всякого сожаления поняла, что в одном этом соприкосновении рук в тысячу раз больше любви и нежности, чем во всех тех поспешных поцелуях, которыми он осыпал меня той единственной ночью…

А потом новости посыпались одна за другой. Сначала Кристинка, в очередной раз обалдевшая от перемен в моей жизни, понижая голос, сообщила, что лысому Вадиму Анатольевичу кто-то в буквальном смысле начистил физиономию — не машину там взорвал, не экономическую подлянку подстроил, а просто и конкретно набил морду.

Я, естественно, бросилась допрашивать Антона. Но он только возмущенно насупил брови и официально заявил, что в последний раз сражался во втором классе на совочках. Но, что настораживало, новости моей нисколько не удивился!

Дальше в нашей квартире зазвонил телефон.