Но вся ее «виноватость» была насквозь пропитана скрытым торжеством. Фонограмма моталась себе и моталась. Я опаздывала уже, наверное, на целую секунду…

Медлить и дальше было невозможно. Бывали случаи, когда неопытные балерины, в последний момент испугавшись фуэте, проходились по сцене в незамысловатых турах. Но чтобы не выйти на фуэте вовсе?! Не выйти, когда зал уже готовится аплодировать — мешая слышать музыку, сбивая с ритма, но зато громко и искренне?!

Я тряхнула головой и выбежала на сцену, успев услышать за спиной чье-то испуганное: «С ума сошла! Со сцены свалится!»

Сцена и в самом деле была неудобной, с довольно большим наклоном в сторону зала. Но что означала какая-то неправильность дощатого пола по сравнению с горячим туманом, дрожащим перед глазами?! И наш кордебалет, и Алексея в черном с серебром колете я различала смутно, а уж о «точке» и говорить нечего! За что можно цепляться взглядом, если и взгляда-то нет, а есть только жалкое и беспомощное тыканье слепого котенка?

И все же, сама не знаю как, я докрутила тридцать из тридцати двух фуэте. Правда, «пошла» при этом так, что остановилась в нескольких сантиметрах от края сцены. Но зал благодарно захлопал. А Ротбарт любезно прикрыл алым плащом мое красное лицо с воспаленными глазами, источающими слезы и дезодорант. И дальше все — худо-бедно, но прошло. Зигфрида я, к счастью, не перепутала ни с кем из придворных и букет метнула точно ему в лицо.

А за кулисами разрыдалась. И Лобов, уже поджидающий меня с какими-то каплями, долго кричал: «А если бы ты в зал свалилась?! Скандала захотела?!», прежде чем обнять меня за вздрагивающие плечи.

Каким-то образом информация о происшествии просочилась в прессу. И газеты немедленно написали о «будущей звезде русского балета Анастасии Серебровской», совершившей на сцене чуть ли не гражданский подвиг во имя искусства. История с дезодорантом подавалась как несчастный случай. И я не опротестовывала эту версию, брезгуя связываться с Лапиной.

Она явилась в наш номер сама, небрежно швырнув на столик очередную чешскую газету.

— О тебе опять пишут. Рассказать что?

— Да нет, — я слезла с подоконника и всунула ноги в тапки, — мне уже неинтересно… Лучше скажи, как твой дезодорант называется?

— А что, подарить на память?

— Нет, просто хотела узнать, что за шедевр так тошнотворно пахнет. Чтобы, не дай Бог, в магазине не понюхать.

Лапина тонко усмехнулась и отодвинула от себя блюдце с чайной заваркой, в которой вымачивались мои компрессы для глаз:

— В благородство играешь? Я пожала плечами:

— Вовсе нет. Просто смысла связываться с тобой не вижу.

— Или боишься?..

В этот момент дверь душа открылась, и оттуда вышел Иволгин с мокрыми, зачесанными назад волосами и полотенцем через плечо.