Но врать я не собираюсь, потому отвечаю то, что думаю:

— Не знаю.

Она молчит, переваривая ответ, затем кивает и заходит в мастерскую.

А я иду в кабинет.

По пути приходит дозвон с пункта охраны внизу.

— Хазар, тут училка по английскому.

Проверяю расписание, скинутое Аней пару дней назад. Да, урок английского у Ваньки через десять минут.

— Проверяйте и пропускайте.

Через пять минут мелодично звонит домофон, Михална идет открывать.

— Какой у вас фейс-контроль, надо же, — слышу женский голос, — как в Кремль…

Михална у меня — женщина немногословная, попусту болтать не привычная, и уж тем более — обсуждать с посторонними особенности охраны, потому отмалчивается.

Выхожу в вестибюль, встречать нового для себя человека, который будет допущен к самому дорогому, что имею.

Пока иду, вспоминаю, что знаю про репетитора. Двадцать девять, с десяти лет жила в Лондоне, практически, носитель языка. Научная степень, что-то там по филологии английского.

Рекомендации, отзывы, проверка перекрестная несколькими службами… Все в норме.

В вестибюле торможу, рассматривая круглый зад, обтянутый строгой, но нихрена не оставляющей простора для воображения юбкой…

Все в норме, да…

Словно почувствовав мой взгляд, репетиторша поворачивается, испуганно раскрывает рот, затем улыбается растерянно:

— Ой, простите… Ремешок у туфли перекрутился… — и выдыхает, чуть жалобно сведя брови, — больно…

Н-да…

Спереди тоже все в норме.

Надо выяснить, кто принимал окончательное решение по ее кандидатуре. И проверить этого проверяющего.

Глава 21

— Анастасия, — улыбается репетиторша, и я подмечаю, что, кто бы там ее ни прислал, к вопросу он подошел грамотно.

Улыбка такая, какая должна быть, ни кокетства, ни поиска в глазах, характерного для бабы в охоте.

Типа, спокойная, типа, профессиональная. Типа.

Л-ладно…

Киваю, хотя Анастасия ожидает наверняка, что представлюсь. И вообще как-то на нее среагирую. Плохо подготовили, если ожидает?

Разворачиваюсь и иду обратно по коридору, в мастерскую.

— Иван, — тихо вызываю сына к себе.

Он разворачивается, смотрит вопросительно.

Кивком вызываю его из мастерской, естественно, обращая на себя внимание остальных детей.

— Папочка! — радуется мне неугомонная Аленка, — папочка!

Черт, каждый раз, словно легким перышком по душе от этого.

Надо же… До сих пор удивляет, что у меня там, внутри, вообще хоть что-то способно так тонко отзываться… И хочется это все запрятать подальше, чтоб никто никогда не нашел. Грязными лапами не коснулся.

И девочку мою тоже хочется запрятать.

Она такая нежная, бежит ко мне, маленькая, беззащитная. И мир вокруг…

Подхватываю ее на руки, таю от ласковых ручек и мокрого поцелуя в щеку, отпускаю обратно:

— Иди, рисуй.