И всему этому распеву вторил горловой, басистый гул пламени."

"Только рыжая кормилица, волей судьбы угодившая со свадьбы на похороны, но влекомая силой плоти, вертелась возле самца и, как парящая весенняя нива, требовала семени. Скорбный этот хор разом оборвался, как только в рубленом доме с громовым раскатом рухнули потолки. Искристый столб взмыл в багровое небо и достал низких зимних туч, создавая ощущение, будто на землю упала звезда. Пламя выжгло пазы, каждое бревно теперь раскалилось, словно металл в горне, и пылающий сруб напоминал ритуальный костёр, на котором сжигают покойного.

Каркасная гостиница горела совершенно иначе–быстро, нешумно и совсем не жарко. Так горит картонная коробка, долго сохраняя почерневшую прежнюю форму. Огонь скоро съел многослойный утеплитель, а что оказалось не по зубам, обрушилось вниз смрадными валами. Брусовой костяк здания обуглился и начал гаснуть, исторгая дым, тогда как простоявший более века бревенчатый дом лишь набрал самый высокий градус. Начало плавиться и растекаться стекло, коробиться железо, а от излучения на Молчуне высохла и затрещала зимняя шерсть.

В это время на территорию пылающей базы влетели два всадника с тремя седоками — неслись на пожар, но опоздали, тушить было нечего. Все трое спешились на скаку и встали посередине, прикрываясь руками от жара, однако кони почуяли волка, заплясали, затрубили, прижимаясь к людям.

— Огня боятся, — определил один и крикнул: — Стоять! Стоять, сказал!

— Зверя чуют, — второй стащил со спины ружьё. — Странно. Собаки молчат, а кони чуют…

Третий заворожённо смотрел на бушующее пламя.

— Это был отцовский дом? — спросил он.

— Был, да сплыл, — ответили ему братья.

— Эх, немного опоздали…

— Он его шаровой молнией подпалил! — горделиво сообщил крикливый.

— Видали, как полыхает?!

— Вряд ли, — усомнился другой, тихий. — Когда он молнией бил, воронка оставалась. А тут кругом только снег растаял…

Молчун послушал их, отковылял за «шайбу» и лёг в её тень, теперь сам слизывая кровь с израненных лап. Сука не теряла надежды, последовала за ним. Кони и вовсе одурели, рвали поводья из рук.

— Поехали отсюда! — крикливый заскочил в седло. — Лошади бесятся!

Тот, что был с ружьём в руках, тоже сел верхом, но третий всё ещё пялился на пожар, прикрываясь рукой.

— Запрыгивай! — велели ему. — Чего встал?

Он словно и не услышал, вдруг натянул куртку на голову и бросился к пылающему дому.

— Моджахед! Серёга! — заорали ему. — Ты что?!

А тот достиг огненной стены, что–то схватил голой рукой и отпрянул назад. Куртка на голове вспыхнула и опала дымящимися лохмотьями.

В руке у него светился раскалённый самоковный гвоздь.

— На память, — сказал он, перекидывая добычу с ладони на ладонь. — Об отчем крове.