Треть конницы едва спаслась, отступив к реке, и тут русы ударили сами, прижав татар к воде. Мурза Бегич пожалел, что обманулся и переправился через Вожу, полагая, что русы испугались и битвы не желают. Сам слетел с коня и был сражён наповал не пикой, не копьём или ножом–ударом кулака, так что и череп развалился, ровно скорлупа.

Сражение длилось до вечера, вдохновлённая успехом русь уже резвилась, гоняя татар поберегу, ровно зайцев. Кто не попал под мечи и засапожники, тот скоро утоп в воде или сражён был стрелами на переправе.

Остатки ордынского войска бежали прочь, бросив обозы, и только выпавший туман и ночь дозволили спастись малой части, дабы потом свидетельствовать, какой неслыханной, не знаемой силой Дмитрий побил конницу, которая считалась у татар непобедимой.

Мамай в россказни трусов не поверили тут же казнил спасшихся, дабы не разносили вредной молвы. Гнев его был так велик и неутешен, что он рвал волосы на своей голове, кусал руки и бил камчой всех приближённых мурзи князей. Потом отяжелел, огруз и, ставши ровно глыба, долго был неподвижен, ибо оцепенел от каменных дум.

Тем часом Тохтамыш подпирал от Волги, и в Орде, подобно ветру в поле, слух шелестел, де–мол, бекляр–бек Мамай утратил непобедимый дух и более не способен править от малолетнего хана Мухаммеда. Русь выпустил из–под своей власти и ныне был бит московским князем, который и вовсе грозится не давать дани и смести татар.

С востока же идет родовитый хан, потомок Чингисхана…

Алтын Орда тосковала о былом величии. И Мамай обязан был утешить её победами великими, повторив поход Батыя, от имени предков коего правил.

И только так возможно было остановить движение Тохтамыша."

"Однако более всего поражение на Воже перепугало Кафу, а вкупе с ней и все страны Середины Земли, что пристрастились получать блага Востока. Вышедший из–под воли и духовного водительства московский князь нарушил привычный ход вещей и, ещё не сотворив битвы великой, возвысил Русь. Запад узрел, как из покорённых и смирённых её земель, увенчанных церквами правоверными, выламывается из недр и вырастает дикое древо, плоды коего вдосталь вкушала Византия, когда поганые князья прибивали свой щит на ворота Царьграда.

Князей тех кое–как усмирили крестом и покаянием бесконечным, но вот допустили промах, а семя того древа живо. В мгновение ока проклюнулось и возросло!

Патриарх Макарий, сподвигнувший Киприана предать анафеме московского князя, дабы унизить и наказать его, пришёл в негодование, потом и в ужас, что сотворил.