Одеяло давно упало, я осталась только в халатике, найденном в запасах Варвары Петровны, а Розгин, в незнакомой темной толстовке, надетой прямо на голое тело, пах кровью, порохом и смертью.

И меня , извращенку, это сочетание возбуждало.

- Эй, Розгин, - мой брат пытался его остановить, - ты куда ее тащишь? Она еле на ногах стоит! Слышишь? Розгин! Не дури! Отпусти ее, Розгин!

Но Макс даже с шага не сбился, занес меня в спальню, захлопнул с грохотом дверь перед носом у Кирилла со словами:

- Ей не надо будет стоять.

Уложил меня на кровать. Приподнялся. Дернул молнию толстовки, сдирая ее с себя.

И я задохнулась от боли.

У него, по всей груди, цвели пятна кровоподтеков, ссадин, порезов. Как он вообще на ногах может стоять после такого? Как он может вообще чего-то хотеть после такого? Как он может так смотреть на меня?

Терминатор какой-то, зверь.

Мне напомнила наша ситуация когда-то читанную историю про то , как древние варвары возвращались с поля боя и выплескивали нерастраченную боевую ярость в секс.

Похоже, Розгин не до конца выплеснул свою ярость. Интересно, что там с Кочегаром?

Тут Розгин резко обрушился на меня, придавив к кровати своим тяжеленным телом, и мне стало совершенно не интересно, что там с Кочегаром.

Этот секс серьезно отличался от того, что случился у нас в убогом домике в центре города совсем недавно.

Розгин был нежен. Удивительное слово, не подходящее ему совершенно. Но это так.

Он трогал меня, без конца ласкал, словно к вазе хрустальной прикасался, целовал, губами мягко выглаживал, не позволяя вообще никакой инициативы. Даже руки в волосы не позволил запустить.

Не разговаривал.

Вообще.

Ни слова.

Только касался, только ласкал, только нежил.

И это было так странно, так на него не похоже, что я растерялась и позволила сделать с собой все, чего ему хотелось. Позволила качать себя на волнах этой нежности, этой томной, сводящей с ума ласки.

Когда он взял меня, так же, как и до этого, мягко и аккуратно, заполнив постепенно, бережно, тормозя, чтоб привыкла, чтоб расслабилась, я смогла только обхватить его бедрами, прижать к себе плотнее. И посмотреть в глаза. Черные. Сумасшедшие. И именно в них закольцовывалось все безумие Розгина."

"То, что он обычно всегда выпускал в сексе. Эта чернота, эта горечь, этот бешеный, безумный огонь вынесли меня, и без того замученную его сладкими движениями на качественно новую волну удовольствия. Болезненного и горького.

Я закрыла глаза, вцепилась в простынь, заплакала, не в силах сдерживаться, исторгая из себя весь накопившийся ужас, всю боль, отчаяние и мертвенную близость прошедшей совсем рядом смерти.

Я плакала, кончая, дрожа в его руках, а Макс целовал мокрые щеки, слизывая мои слезы, обнимал меня, окружая собой, полностью запечатывая в себе, словно оттиск хотел оставить.