А Нехаев усмехнувшись, прошел к роялю, сел, тронул клавиши. Раздался пронзительный тонкий звук, и Розгин уловил боковым зрением, как поморщилась Княгиня.

- Ну что же, хочешь говорить на другом языке, давай поговорим, Клин.

Розгина обдало жаром. Знает, то есть. Его внутренний позывной. То, что до сих пор засекречено так, что и нынешней власти полицейской не добраться. Есть вещи, которые будут храниться за семью печатями вечно.

И он, Розгин, его дело, одна из этих вещей. По крайней мере , так было до недавних пор.

Но вот , пожалуйста, сидит тварь, слизняк, бывший зек, и запросто говорит то, что просто не должен знать.

Мир сдвинулся. И полетел прочь.

И назад уже ничего не вернешь.

Смена дислокации.

Мужчина был невероятно страшный. Вернее, не так. Нет.

Отталкивающий. Да, это правильное слово. Отталкивающий.

Высокий, с вытянутым худым лицом, зализанными назад волосами. И страшными, омерзительными глазами, похожими на мясные тефтели. С красными, в прожилках белками и странно-светлыми радужками с черными точками зрачков.

Я смотрела на него, трусливо прячась за спину Розгина, и для меня это было в тот момент самое безопасное место в мире.

А Розгин разговаривал.

И я даже понимала, о чем.

О квартире, о брате…

А вот потом перестала понимать. Прямо после того, как страшный мужчина назвал Розгина Клином. Почему Клин? Что это обозначает?

Я подумала, получу ли когда-нибудь ответы на эти вопросы, и осознала, что, скорее нет, чем да.

Розгин и мужчина все так же стояли друг напротив друга и разговаривали. О чем-то. Из общеупотребительных слов там были только междометия и предлоги. И по ним можно было понять, что разговор идет напряженный. Но малопонятный.

Я перевела взгляд на Елизавету и вздрогнула.

Она смотрела на мужчину, как… На Бога. Да, прямо так, с большой буквы.

Ее чистые наивные , такие красивые глаза светились невероятным обожанием и, казалось, только то, что он не обращает на нее никакого внимания, мешало ей кинуться к нему, чтоб… Наверно, ноги поцеловать? Да? Или что еще божествам целуют?

Мне стало ужасно не по себе.

Я и так-то была сильно взвинчена самой ситуацией, нахождением в этом доме, где все было таким родным, и в то же время – уже не родным. Музыкой, которую играла мама в нашем счастливом, безвозвратно ушедшем прошлом.

Я словно вернулась туда, на краткий миг , пока играла рондо. А потом резко упала на землю, в мою сегодняшнюю реальность. Болезненную, неопределенную и страшную.

И вся моя надежда в этом мире, вся опора моя заключалась во этом грубом, немногословном мужчине, что так быстро и надежно спрятал меня за свою спину.

И сейчас разговаривает с человеком, страшным человеком, с которым я бы и двух слов не смогла связать.