Аделина подняла лицо, выплескивая боль вместе со слезами.

— Его не переведут.

Она хрипло разрыдалась и обняла меня. Впервые в жизни я отвечала на человеческую любовь молчанием, лежа неподвижно, как кукла.

— Я тоже не знала, — сказала Аделина, крепче сжимая меня за плечи, — я не знала о болезни… Поверь!

Я позволяла ее слезам литься, позволяла ей дрожать, прижиматься ко мне и обнимать, как она всегда позволяла мне. И когда Аделина упала на мою измученную грудь, я подумала, что боль, которую мы обе чувствовали, не была одинаковой.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Аделина наконец отпустила меня.

Она выпрямилась на стуле и сидела, опустив голову, словно, несмотря на боль, собиралась с силами, чтобы попытаться снова стать мне опорой.

— Ника, есть одна вещь, которую я никогда тебе не говорила.

Она произнесла эти слова так печально, что я повернула голову и посмотрела на нее. Аделина достала что-то из кармана, затем дрожащими пальцами положила это мне на одеяло. Скомканный полароидный снимок. Мою фотографию, сделанную Билли, которую я так и не нашла, поэтому была уверена, что потеряла ее.

— Это нашли в его бумажнике, — пробормотала Аделина, — во внутреннем карманчике.

Он всегда хранил ее при себе. Мир окончательно рухнул.

И я почувствовала, как мне открывается так долго скрываемая правда. Правда, сотканная из тайных взглядов, невысказанных слов и спрятанных в глубине души чувств.

Правда, которую я никогда не видела, но которую его сердце хранило в тишине каждый божий день.

— Ника, это была не я, — услышала я голос из распадающегося мира, — в Склепе, когда Маргарет запирала тебя в подвале, не я держала тебя за руку.

И когда мои губы задрожали от подступающих слез, когда от боли в груди перехватило дыхание и все во мне запылало, я наконец поняла то, чего никогда не могла понять — я поняла все его слова и поступки.

И чувствуя, как правда о Ригеле наполняет меня, я ощущала, как она становится частью меня и сливается с моей душой.

— Все это время, всю свою жизнь он… он тебя… тебя…

***

Он всегда знал, что с ним что-то не так. Он родился с этим знанием. Чувствовал это, сколько себя помнил."

"Именно так Ригель объяснял себе, почему его бросили: он не такой, как все. Чтобы понять это, ему не нужно видеть ни выражения лица кураторши, ни ее предостерегающего покачивания головой, когда какая-то семейная пара изъявляла желание его усыновить.

Ригель наблюдал за посетителями из сада и замечал в их глазах жалость, о которой никогда не просил.

— Ничего серьезного?

Человек, который светил ему лампой в глаз, ничего не ответил. Он наклонял в разные стороны детское личико Ригеля, и тот видел перед собой вспыхивающие искры.

— Откуда, вы сказали, он упал?

— С лестницы, — ответила Маргарет, — он как будто даже ее не заметил.