— Брак — это не шутка, не пари и не способ раздуть свое мегаразмерное эго.

— Последнее я перенял у лучших, — я подмигиваю ему.

Он не улыбается.

— В тот момент, когда ты думаешь, что соревнуешься со своей женой, ты уже проиграл, сынок.

— Мы не соревнуемся, — если не считать огненного противостояния, которое почему-то происходит всякий раз, когда мы оказываемся в одной комнате.

— Что я тебе уже говорил? — теперь его очередь сжимать мое плечо. — Женщинам нужно пространство. Неважно, иллюзия ли это или ты можешь конфисковать его, когда захочешь. Важен сам жест.

— Ава возьмет это пространство, утопит его в алкоголе, засыплет нос белым порошком, а потом съедет на своей машине с обрыва, смеясь при этом как маньячка. Ей нужна дисциплина, а не пространство.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждал, — он опускает руку. — Давай покончим с этим.

— Что? — я подталкиваю его. — Не можешь дождаться, когда вернешься домой к маме?

— Некоторые из нас действительно скучают по своим женам. Я, конечно, предпочитаю ее компанию этой шараде.

— О, какая драма, — говорю я.

Верный своему слову, папа заканчивает знакомство, заключает две деловые сделки и выпивает два стакана за полтора часа.

Затем он исчезает из поля зрения, оставляя меня разбираться с последствиями.

Я благодарен за любую возможность, которая позволяет мне как можно дольше не возвращаться домой.

Становится все труднее существовать рядом с проклятием моего существования и не прикасаться к ней.

Это можно считать инновационной формой пытки, если хотите знать мое мнение.

Когда я добираюсь до дома, уже немного за полночь.

Я вхожу в дом и замираю на пороге, и это не только из-за встревоженных выражений лица Сэм и Хендерсона, стоящих у лестницы.

И не только из-за отсутствия других сотрудников.

Звук виолончели, доносящийся сверху, заполняет пространство, словно нависшая гибель.

— Какого черта ты мне не позвонил? — огрызаюсь я на Хендерсона, мои уши закладывает от этого проклятого звука.

— Я звонил. Вы не брали трубку, — отвечает он.

— Как долго?

— Час, — говорит Сэм.

— Она регулярно принимала лекарства? Не пропускала ни одного дня?

Она качает головой.

— Каждое утро вместе с клубнично-банановым смузи, а на ночь она принимает свою дозу с обычным стаканом молока.

— Блять, — я поднимаюсь по лестнице по две ступеньки за раз и останавливаюсь перед ее дверью. В голове проносятся картинки последнего раза, когда я слышал виолончель, и все они заканчиваются призрачной улыбкой, криком и чертовой кучей крови.

Раз, два, три…

Все под контролем.

Четыре, пять, шесть…

Она не помнит.

Семь, восемь, девять…

На десять я открываю дверь и останавливаюсь у входа.

Моя жена сидит на кровати, лицом к окну, спиной к двери.