— О чем не беспокоиться?

— О том, что какой-нибудь хулиган или развратник похитит малолетку из сиротского приюта, или о том, что какой-то бродяга шляется около костра Лайэнов.

Рено нахмурился.

— А это часто случалось?

— Хулиганы и развратники?

Он молча кивнул.

— Они скоро поняли, что меня нужно оставить в покое… Но вот дети поменьше… — Ева замолчала. — Я делала, что могла. Но этого было недостаточно.

— А старый Лайэн был развратником?

— Совсем нет. Он был добрым и деликатным, но…

— Но не силен в драках, — закончил Рено фразу Евы.

— Я этого от него и не ожидала.

Рено удивленно прищурил глаза.

— Почему? Он был трус?

Теперь пришла очередь Евы удивляться.

— Нет. Он просто был добрым. Он не был сильным или твердым, или подлым, как большинство мужчин. Он был слишком… цивилизованным.

— Ему надо было поехать жить на Восток, — пробормотал Рено.

— Он жил там. Но когда у него руки стали совсем плохими, а донна постарела и подурнела, они снова вернулись на Запад. Здесь легче обслуживать людей.

— Особенно когда они купили тебя в сиротском поезде и научили отвлекать мужчин и жульничать в картах, — грубо сказал Рено.

Ева сжала губы, но не стала спорить.

— Да, — подтвердила она, — им стало легче, когда у них появилась я.

Выражение лица у Рено было такое, что Ева поняла: он не испытывал сострадания к Лайэнам за то, что им трудно жилось.

Поколебавшись, она заговорила снова, пытаясь объяснить ему, что Лайэны не были порочными или жестокими с ней.

— Мне не нравилось то, что они заставляли меня делать, — медленно сказала Ева, — но это было лучше, чем сиротский приют. Лайэны были добрыми.

— Есть слово, применимое для таких людей, как дон Лайэн, но это вовсе не слово „добрый“!

Рено натянул повод и пустил лошадь галопом, не дожидаясь ответа Евы. Он не доверял себе и не хотел слушать, как она защищает своего сутенера.

„Он был добрый и деликатный“.

Но, несмотря на быструю езду, он не мог отделаться от голоса Евы, который как эхо звучал в нем.

„Им стало легче, когда у них появилась я.

Мне Не нравилось то, что они заставляли меня делать.

Он был добрым“.

Мысль о том, что Ева была настолько одинокой, что радовалась даже крупицам человеческого отношения и называла это добротой, непонятно почему разволновала Рено. Он не знал, откуда в нем возникло желание защитить девушку из салуна, которую учили лгать, жульничать и „отвлекать“ мужчин.

„Я просто думала о том, как это здорово — спать ночью и ни о чем не беспокоиться“.

Рено знал: мысль о том, что он принес девушке из салуна подобный покой, не должна его трогать.

Но она почему-то трогала.

Горы остались позади, и можно было лишь вспоминать о вершинах, об источниках с кристалльно чистой водой, о деревьях, растущих так густо, что лошадь не могла преодолеть эту чащу.