А когда все было кончено, я достал из кармана рубашки крышечку от бутылки, которую носил с собой повсюду уже несколько недель. Мою память о Белле, мой талисман, мой дурацкий, но внушающий спокойствие знак физической связи между нами.

Мгновение крышечка тускло поблескивала у меня на ладони, а потом я стер ее в пыль большим и указательным пальцами, посыпая частицами металла останки камеры.

Я не заслужил никакого связующего звена, я вообще не имел права на нее.

Долгое время я сидел в пустой часовне. В какой-то момент в динамиках негромко заиграла музыка, но никто не вошел, и, судя по всему, никто не заметил меня.

Видимо, музыка включилась по таймеру. Это было adagio sostenuto из Второго фортепианного концерта Рахманинова.

Я слушал, холодный и неподвижный, и старался напоминать себе, что с Беллой все будет хорошо. Что я могу прямо сейчас встать и вернуться к ней. Что Элис видела, как ее глаза вновь откроются через каких-нибудь тридцать шесть часов. Через день, ночь и еще день.

Но все это казалось сейчас ни при чем. Потому что только я виноват во всем, что она вынесла.

Я засмотрелся в высокие окна в противоположной стене, наблюдая, как ночная чернота неба постепенно уступает место бледной серости.

А потом я сделал то, чего не делал уже сто лет.

Сжавшись в комок на полу, неподвижный в агонии, я… стал молиться.

Я молился не своему Богу. Я всегда интуитивно понимал, что для таких, как я, нет божества. Бессмертным нет смысла иметь богов, мы сами вывели себя из-под любой божественной власти. Мы создали свою жизнь, и единственной силой, достаточной, чтобы отнять ее, была сила тех, кто подобен нам.

Землетрясениям не сокрушить нас, потопам не утопить, огонь слишком медлителен, чтобы настигнуть нас. Про серу и разговора нет. Мы – боги в собственной альтернативной вселенной. В мире смертных и в то же время над ним, не в рабстве у законов этого мира, а лишь подчиняясь собственным.

Бога, которому я мог бы принадлежать, не существовало. Не к кому было возносить мольбы. Карлайл считал иначе, и, возможно – всего лишь возможно, – для таких, как он, делалось исключение. Но я не он. Я запятнан, как все мое племя.

Поэтому я молился ее Богу. Потому что если в ее вселенной есть некая высшая, благая сила, тогда, конечно, конечно же, эта сила, будь то он или она, тревожится за самую отважную и смелую из своих дочерей. А если нет, тогда в такой сущности нет никакого смысла. Я должен верить в то, что Белла имеет значение для ее далекого Бога, если он действительно существует."

"И я молил ее Бога дать мне силы, в которых нуждался. Я понимал, что сам не настолько силен – недостаток понадобится восполнять извне.