Он не сомневался, что теперь все будет в порядке."

"А мне никак не удавалось успокоиться. Разумеется, я доверял Карлайлу, и доктор Садарангани производил впечатление компетентного специалиста. Я слышал, как они мысленно оценивают состояние Беллы. Слышал, как удивляются доктор Садарангани и его подчиненные-врачи, осматривая идеально зашитые раны Беллы и безупречно наложенные во внебольничных условиях шины. Слышал, как за закрытыми дверями доктор Садарангани развлекал коллег рассказами о подвигах доктора Каллена в одной больнице в историческом центре Балтимора, где они работали вместе четырнадцать лет назад.

Слышал, как он выразил вслух удивление оттого, что его давний друг совсем не изменился внешне, и мысленно заподозрил – хотя Карлайл и утверждал, что прохладный влажный воздух тихоокеанского северо-запада поистине источник молодости, – что Карлайл экспериментирует с пластической хирургией. Насчет Беллы доктор был настроен настолько оптимистично, что уговорил Карлайла посмотреть нескольких пациентов, которым еще не успели поставить диагноз, и объявил своим интернам, что лучшего диагноста, чем доктор Каллен, они еще не видели. А Карлайл был уверен в стабильности состояния Беллы настолько, что согласился помочь другим.

Но ни для кого из них вопрос о жизни и смерти не стоял так остро, как для меня. Это моя жизнь лежала на каталке. Моя жизнь, бледная и бесчувственная, опутанная трубками, оклеенная пластырем и загипсованная. Я держался из последних сил.

На правах лечащего врача доктор Садарангани первым же делом позвонил Чарли, убитый голос которого было больно слушать. Карлайл быстро сменил коллегу и как можно короче объяснил, что мы с ним делаем в Финиксе, заверил Чарли, что все уже налаживается, и пообещал в ближайшем времени сообщить подробности.

Я слышал панику в голосе Чарли и понимал, что рассеять его тревоги не удалось, как и мои.

Довольно скоро состояние Беллы признали стабильным и перевели ее в обычную палату. Элис еще не вернулась из поездки по делам.

Перелитая Белле кровь изменила ее запах, чего мне следовало ожидать, а я оказался застигнутым врасплох. Хотя я заметил, что моя жажда и вызванные ею мучения значительно уменьшились, от перемен я был не в восторге.

Непривычная кровь казалась чуждой, незваной гостьей. Она не принадлежала Белле, и это вторжение раздражало меня, какими бы иррациональными ни были эти чувства. Запах Беллы начал возвращаться уже через сутки, еще до того, как она пришла в себя. Но предстояли еще долгие недели восстановления, учитывая, сколько крови она потеряла. Тем не менее кратковременное искажение недвусмысленно напомнило мне, что в какой-то момент в будущем запах, так долго притягивающий меня, окажется потерянным навсегда.