Сейчас сердце тяжело стучало в левой стороне груди, отдавая в локоть. На секунду Лаврову стало страшно, что он умрет от инфаркта, как отец, прямо сейчас, здесь в машине, и уже тогда никто не поможет Матвею, да и маме тоже. Там же еще мама. Страх вспыхнул снова, заливая грудь, голову, глаза и даже рот. Вспыхнул и погас. Лавров решительно выбросил из головы глупости. Действовать, а не рефлексировать, как он это умел когда-то, вот что нужно было сейчас. И откуда-то пришла уверенность, что он сможет.

Гравий под колесами, казалось, в одну секунду превратился в серое пятно асфальта и тут же в песчаный съезд в поселок. Лавров и не заметил, как доехал. Страх сменился решительностью. Сейчас он видел все окружающее как через прицел пистолета. Четко, сфокусированно, так, как нужно, чтобы выстрел был точным.

Поднялся и опустился шлагбаум за спиной. Лавров промчался по главной улице, но поворачивать к дому не стал. Бросил машину у края придорожной канавы и дальше пошел пешком. Калитка во двор была притворена, но не заперта. Дверь в дом нараспашку. На долю секунды мелькнула мысль, что он опоздал, но Лавров тут же прогнал ее и снова сосредоточился на звуках окружающего мира. В них не было ничего тревожного. Обычное пенье птиц, шорох ветвей, где-то играла чуть слышная музыка, неподалеку заплакал проснувшийся ребенок. И тут разноголосая безмятежность была вспорота звуком выстрела. Стреляли в его, лавровском доме.

Он понимал, что во дворе сам станет прекрасной мишенью, поэтому прыгнул от калитки на середину песочной дорожки, перекатился через спину, как их когда-то давно учили на занятиях по рукопашному бою, вскочил на ноги, снова прыгнул, теперь уже оказавшись за защитой металлической двери, и опять прислушался."

"Из дома доносился равномерный тихий писк, как будто скулил щенок. Тихо войдя в прихожую, Лавров услышал, что это не писк, а неразборчивое бормотание на одной высокой ноте. Кто-то говорил, причем очень жалобно, как будто упрашивал. И этот голос не был похож на мамин или Матвея. Держа пистолет наготове, Лавров дошагал до комнаты. Ему казалось, что он готов ко всему, но открывшаяся его глазам картина все равно ошеломила своей неестественностью.

На толстом персидском ковре, который мама лет пять назад привезла из Турции практически на себе и которым страшно гордилась, лежала, скорчившись, незнакомая, уже не очень молодая женщина. Одна ее нога была вывернута в столь неестественном положении, что сразу становилось понятно — женщине прострелили коленную чашечку. Пробитую пулей правую руку она прижимала к себе левой и тонко, на одной ноте просила:

— Пристрелите, пожалуйста. Добейте. Больно. Я не смогу. Я не хочу, чтобы снова больно. Я не вынесу тюрьмы. Господи, как больно.