А я каждый вечер, оказываясь дома, ставлю жизнь на паузу, чтобы не чувствовать сквозящее в квартире одиночество… С утра снова включаю «плей» и работаю до изнеможения.

— Не слушай его, Денис, — спокойно просит Гайка. — Рома живет здесь же. На десятом этаже…

— Ясно, — самодовольная рожа теперь сияет. — Как удобно, просто не верится!...

На кухне создается что-то вроде физического вакуума, когда в пространстве совершенно не остается воздуха.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спрашиваю, складывая руки на столе.

Фотограф приосанивается и ведет себя, как по мне, нагло.

— Удобно, что журналисты теперь не докопаются. Кто там будет разбираться, в какой квартире, и кто из вас живет? Заходите в один подъезд, значит, все в порядке. Очень умно, Роман. В который раз убеждаюсь, что ты действительно гениальный политик и бизнесмен. А ты снова ничего не поняла…

Гайка разворачивается и смотрит на меня в упор. Угнетенная уязвимость в раскосых, живых глазах появляется молниеносно и также быстро исчезает за слабой растерянностью. Безжизненной.

Гандон!...

— Вижу, тебе все мало? — резко вскочив, подаюсь вперед с кулаками.

— Рома! — кричит Наташа, вовремя ухватываясь за мою руку. — Березовский, блин! Ты сдурел?

Сжимает мой локоть, гладит плечо. Это немного успокаивает.

— Денис, уходи, пожалуйста, — теперь обращается к своему гостю. — Зачем ты это делаешь?...

— Прости, Наташ, — он осаживается и смотрит на мою жену с теплотой.

Бля-ядь!

Прикрываю веки, чтобы не сорваться. Больше никаких обучающих курсов с мужиками в главной роли — запоминаю. Дергаюсь, когда слышу стук двери, и убираю свою руку из мягкого захвата.

— Только попробуй, — шипит Гайка, увидев, что я поспешно забираю пиджак. — Не ходи за ним. Денис ничего такого не сказал. Только правду.

— Херню он сказал. Если бы я хотел показухи, я бы действовал по-другому. Ты живешь именно в этой квартире не поэтому.

Она качает головой и отходит к окну. Отвернувшись, обхватывает свои плечи.

А я не сдерживаюсь.

Просто физически не могу сдержаться.

В несколько шагов оказываюсь прямо за ее спиной и крепко обнимаю медвежьей хваткой. Вместе с руками, туловищем и непреодолимым желанием вырваться. Так жадно, что ей не шелохнуться, даже если сильно захочет.

— Рома!...

Помня о том, что у нее проблемы с артериальным давлением, даю себе всего десять секунд. Вдыхаю вкусный, цветочный воздух с мягких, блестящих волос, до жути прошибающий мою душу своей привычностью, и веду ладонями вниз, вдоль твердого, выпуклого живота.

Первый раз прикасаюсь к сыну.

Это мой ребенок!... Моя женщина!...

Зажмуриваюсь с силой. В груди под кожей что-то екает и горит. Мелькает на периферии, затем валится в бездну.

— Березовский, хватит!... — шипит Гайка с надрывом, освобождая руки и ухватываясь за подоконник.