Рана зудела, но Комов, три раза будучи раненным на фронте, терпел и успокаивал себя: «Хорошо, что не в ногу или еще куда…»

Фомин стоял под окнами второго этажа дома, прижавшись к стене. Пистолет находился в кобуре под рубашкой. Чтобы руку не загружал. Он не просчитывал вероятность нападения. В разведроте Комова его приучили ожидать нападения врага круглосуточно, поэтому он ни на секунду не расслаблялся.

Раздался звон разбитого стекла, из окна второго этажа выпрыгнул мужчина и, спружинив ногами на асфальте, пытался бежать. Фомин достал его одним прыжком и врезал ребром ладони по загривку. На сей раз он действовал холодно и расчетливо. Мужчина уткнулся головой в землю. Так и лежал, выпятив задницу. Фомин не торопясь застегнул ему на запястьях наручники и ткнул в плечо. Бандит распластался ничком на асфальте. Фомин моментально его развернул и идентифицировал. Судя по фотографии, это Табак. Точно Табак! Попался голубчик!

Подошли Комов с Мамонтом.

– Живой? – спросил Комов, глядя на лежащее тело.

– Живой и даже не помятый, – радостно воскликнул Фомин. – Подарок Волошину.

– Двоих, что наверху, передать милиции – сотрудники сейчас приедут. А Табака мы забираем с собой, – скомандовал Комов.

– Может, его попинать для порядка? – предложил Мамонт.

– Нельзя, Волошин заругает, – сказал Фомин и усмехнулся."

"Из-за куста выскочила лохматая дворняга и улеглась рядом с Табаком, вопросительно глядя на Мамонта. Тот вынул из кармана сушку и предложил псу. Потом нашлепал Табаку по щекам, и, когда тот очнулся, его поставили на ноги и повели к фургону с надписью «Электромонтаж».

Тюрьма

Евгения Евсюкова завели в камеру Сухановской тюрьмы, бывшего мужского Спасо-Екатерининского монастыря. А камера раньше была монашеской кельей размером в шесть квадратных метров. Решетки на окне не наблюдалось, что сильно удивило Табака. У него имелся небольшой опыт пребывания в тюрьме, а там окно было не только зарешечено, а еще висел металлический «намордник». Но тем не менее поверх намордника можно было любоваться куском безоблачного неба или ночными звездами, а здесь через гофрированные стекла проникал лишь тусклый свет. Никаких солнечных лучей и солнечных зайчиков.

Посреди камеры ввинтили маленький металлический столик и две круглые табуретки, тоже привинченные к полу.

«Две табуретки – значит, могут кого-нибудь подселить. Да тут и одному тесно – конура какая-то!» – возмутился Евсюков, продолжая изучать скудный интерьер камеры. Прилечь тоже было некуда, не на каменный же пол, а шконка днем убиралась в стену, прямо как в купейном вагоне, и раскладывалась только на ночь. Тогда можно было поспать, если не поведут на ночной допрос, что часто практиковалось в Сухановке.