Я хочу оказаться на корабле как можно быстрее!

Меня в четыре руки подсадили на спину здоровенного зверя, я расслабленно откинулась на твердую грудь одного из орков и прикрыла глаза, стараясь не заснуть. Предложили поесть, но я лишь покачала головой. Не хотелось. Хорошо хоть в воде нужды не было — я тянула за собой целую вереницу водных шаров. Полуорки, правда, сказали, что можно и поменьше, но я решила перестраховаться. По дороге мы делали привалы, мои спутники наполняли фляги, и все пили без ограничений.

Меня тошнило от всего: от случившегося, от совершенного мною, от этого мира, от Халифата. Я хотела уехать, прочь, как можно дальше, лучше — вообще домой, или хотя бы оказаться в подводном Храме.

Сколько человек еще предадут меня? Сколько матросов, оставшихся на корабле, затаят злобу? Хоть Пхимарс и сказал, что о его делишках никто не знал, включая Дорфа, но так ли это на самом деле?

То, что я убила человека, не укладывалось в голове. Я ведь не хотела, не нарочно… это была самооборона — хотелось кричать об этом, хотелось доказать!..

Но меня никто не обвинял, никто не выглядел недовольным. Для всех было бы нормально, даже если бы я поубивала там вообще всех людей. Такова была их жизнь. Даже полуорки не боялись смерти, потому что в их контрактах была прописана страховка — в этом случае их семьи оказались бы свободны. Поэтому им не о чем было бы жалеть. Они были в восторге от того, как все сложилось, от того, что я сумела выкупить их семьи и еще поиметь денег с жадного купца.

А меня мутило. От самой несправедливости мира, от этой реальности, от этих людей и нелюдей."

"Мы торговались со стариком долго, наверное, несколько часов. Пришлось выкупить у наглого урода четверых верблюдов, и теперь каждый из них нес двоих всадников. Да, пришлось захватить еще секретаря старика, он кинулся мне в ноги и упросил выкупить его мать из рабства — она работала кухаркой и стоила недорого, но парень не мог заработать и этого. Я не смогла отказать, парой монет больше — парой меньше, разве людские жизни могут того стоить? Тем более, когда я выторговала двадцать тысяч золотых.

Да, всего-то двадцать, те самые, в которые он в начале оценил мою жизнь, мое рабство. С этой цифры я не сошла ни на монету, это было дело принципа, и старик отступил. Получилось, что в документах мы указали сорок тысяч за источник, восемьдесят в сумме мне стоили все рабы, и девятнадцать тысяч девятьсот двадцать монет за четверых верблюдов. Почти по пять тысяч за каждого. Конечно, они того не стоили, на базаре в Хелменте их продавали по сто-двести монет максимум, самых молодых и породистых. Но я согласилась, просто устав торговаться. Пусть ему это золото душу греет, пока будет сидеть в своей пустыне.

Да, это был мой последний сюрприз уже после подписания договора.