Лишь радист, пристроившись чуть в сторонке, в неглубокой выемке, покрикивал в трубку:

— «Сосна»! «Сосна»! Я — «Береза»! Как меня слышите? Прием. — И после паузы: — Да, да, «Береза» я, вас слышу хорошо! Хорошо слышу!

Не успел он доложить, что связь с артполком налажена надежно, как перед Кузнецовым вырос улыбающийся Сименцов.

— Товарищ командир, товарищ старший сержант, снова я в вашем расчете! По приказу. — В глазах у него играла лукавинка. — Все честь по чести.

— Знаю, уже рассказали про твои фокусы. Знаю и хвалю. Занимай свое место. Да ты, вижу, уже и занял.

— Есть, товарищ командир! — весело отчеканил Сименцов.

— Теперь я дома. Порядок!

Сумерки все густели, справа, со стороны далекой Балтики, тянуло низовым промозглым ветром, было сыро вокруг и неуютно, но дождь перестал и не шумел больше в кустарнике. Робкая луна выкатилась из-за невидимой тучи, пошла по свободному, просторному небу, заливая местность перед высотой и саму высоту жидким зеленоватым светом. И тут же, словно только и дожидались этого лунного сигнала, словно проснувшись от него, со стороны леса взревели моторы."

"— Внимательно наблюдать! — скомандовал Кузнецов, вглядываясь в пространство.

Но пока ничего не было видно, и только в окопах Бурова произошло едва приметное оживление. — Приготовиться к бою!

Эти последние минуты перед схваткой всякий раз волновали его, и он знал их легкую напряженность, привык к ним — сколько приходилось вот так же выжидать! — и потому хотел только одного: скорей бы они прошли. Он хорошо знал это состояние и знал, что оно сразу же проходит, когда вступаешь в дело. Но ему, командиру, ни на секунду нельзя было поддаваться даже этому легкому напряжению — тут нужны свежая голова, верный расчет, стойкость: на тебя смотрят подчиненные.

И ему вспомнилось вдруг, как в одном из боев — тоже танки шли на его позицию — подносчик, молодой парнишка, не выдержал и кинулся прочь от орудия. Кузнецов понимал его, но со страшным криком: «Стой, салажонок! Пристрелю!» — бросился следом, догнал, рванул за шиворот и с маху ударил по лицу. Наткнулся на почти невменяемый, ошалевший взгляд — знал бы, какой у него самого был в этот миг, — и ударил еще раз: «Назад, к орудию! — Резко рванул за рукав: Быстро!» Потом, после боя, который беглец провел достойно, даже азартно, позабыв про всякий испуг, Кузнецов поставил его перед расчетом, побледневшего, виноватого уже другим испугом, перед товарищами, запачканного, как и все, пороховой гарью и грязью, опустившего стриженую голову, и сказал: «Что делать с ним, ребята? Под трибунал. .. или сами к стенке поставим?!» Парнишка вздрогнул, поднял глаза. В них прочитался приговор самому себе, и Кузнецов, облегченно вздохнув, подтолкнул его в плечо: «Занимайся своим делом. Скоро немцы опять полезут...