Трогайте!

— Порядок! — Кузнецов стянул с головы шлем, улыбнулся радисту, сидящему рядом в кабине, только сейчас разглядев его: — Что-то ты уж больно молод, парень, а?

Тот смутился, точно виноват был в своей молодости, поправил на коленях рацию — деревянный зеленый ящик с широким брезентовым ремнем. Пожал плечами:

— Послали вот.

— Ты с какого же года? — спросил Кузнецов, стараясь не обидеть. Был радист действительно молод, совсем мальчишка — тонкая шея далеко высунута из шинельного ворота, голый, не тронутый бритвой подбородок, чистые и светлые, как речные голыши, глаза.

..

— С двадцать седьмого. Прошлой осенью призывался. На курсы сперва послали, а теперь вот сюда — на войну, к вам.

— Ого! — присвистнул Головин. — Прямо уж так сразу и на войну? Ну, берегись теперь фашисты — главные силы подошли из России. Да ты не обижайся, это так, к слову.

Радист, прикусив губу, молчал, глядел, как и другие, вперед, на бегущую сквозь кустарник колею.

— А как же? — не унимался Головин. — Считай, по возрасту-то отцы и дети воюют. Такие дела, брат... Вот у нас в дивизионе с девяносто пятого года есть мужики.

В прошлом веке еще родились, Цусиму помнят мальчишками, «Потемкина». А революцию и гражданскую уж своими руками делали. Даже не верится, ага. А тут — ты. Подумать только...

Радист незаметно шмыгнул носом: слова шофера произвели впечатление.

— А ты сам-то с какого, Головин? — спросил Кузнецов, чтобы слегка приземлить его.

— Я? С двадцать четвертого. Но тут другое...

— Старик уже, — засмеялся Кузнецов. — Молодой старик.

— Старик не старик, а третий год воюю. А фронтовые года втрое дороже, сами знаете. Кто доживет — зачтутся. Ну, а кто не доживет.

..

— Повоевал хоть немножко? — Кузнецов положил руку радисту на плечо, успокаивая.

— Самую малость, товарищ командир, — смущенно отозвался радист. Он не знал звания Кузнецова — на том была танкистская куртка без погонов, потому смущался еще более.

— Ничего, это уже кое-что. Остальное быстро наживешь. Главное первый раз, а там пойдет. Как тебя величать-то?

— Тимофеем. — Радист встрепенулся вдруг, сообразив, что оплошал. Но уж больно доверчиво вел с ним разговор командир. — Рядовой Тимофе...

— Ладно, ладно. Откуда сам-то?

— Саратовский.

Извините...

— Хорошо у вас там, должно быть, весна скоро, степи зацветут.

— Зацветут, — вздохнул радист. И улыбнулся: — Красиво...

Головин заметно сбросил скорость.

— Лощина, товарищ старший сержант. Поворот?

— Да. — Кузнецов распахнул дверцу, вылез на подножку, дал корякинской машине, идущей следом, отмашку: дескать, иду влево, держи дистанцию. Сел опять на сиденье, натянул потуже шлем, радисту бросил: — Рацию, Тимофей, крепче держи. — И водителю: — Ну, теперь твое слово, Головин.