Это было довольно неуклюжее и слабое заклинание — наш факультет не изучал защитную магию, и я освоила парочку самых простых приемов не столько даже из любопытства, сколько по настоянию Дея, который любил язвительно говорить, что даже такие простофили, как драконологи, должны уметь прикрывать от опасности собственное седалище.

Защитная пленка обволокла небо, заискрилась всеми цветами радуги, как мыльный пузырь. Ее хватило ненадолго — пленка лопнула, едва соприкоснувшись с огнем, но дело свое сделала: слизнув флюгер с черепичной крыши одного из домов, оранжевый шар исчез.

Дракон взревел, в голосе его слышались ярость и обида. Горящие плошки глаз заметались, выискивая неожиданного противника, и наконец нашли меня, скорчившуюся среди догорающих обломков.

Крылатый ящер открыл пасть и издал даже не рев — человеческий вопль, полный странной смеси отчаяния и торжества.

Я забыла, что нужно дышать. Лицо и ладони покрылись потом, к ним немедля пристали грязь и хлопья гари.

С запозданием пришел страх. По-хозяйски обнял, сдавил так, что затрещали ребра и заплясали перед глазами разноцветные круги.

Он был вполне осязаемым, таким же липким и черным, как все, что осталось от чайханы и ее посетителей.

Маленький, смешной идеалист внутри все еще пытался сказать свое веское «Не верю!» — но разум вопил об опасности. Этот дракон пришел убивать и не уйдет, не насытив свой голод.

Дракон сверкнул гранатовой чешуей, изящно пикируя вниз. Кисточки хвостов колыхались на ветру, словно метелки горящего камыша."

"Я подняла руки… и поняла вдруг, что не помню ни единой магической формулы, как инфантильная отличница, сдрейфившая перед зачетной комиссией.

В нескольких метрах от меня ящер тяжело опустился на землю, взметнув огромный клуб черной пыли. Когти, похожие на кривые медные ятаганы, противно заскрежетали по брусчатке.

Из распахнутой алой пасти остро несло гарью и кровью.

Наблюдая, как верткий раздвоенный язык оглаживает внушительный ряд изогнутых клыков, я грызла губы, силясь вспомнить хоть одно, самое завалящее заклинаньице… Но разум отказывался повиноваться.

Перед глазами всплывали то бесполезные сейчас пиктограммы, то обрывки формул, неумелое совмещение которых грозило разнести, к Ваал Галу, половину города.

Ящер шел на меня медленно, волоча по земле наполовину сложенные крылья. Он словно растягивал удовольствие, как гурман, отщипывающий по кусочку от закусок и предвкушающий основное блюдо, — и чем кислее с каждой секундой становилось мое лицо, тем ярче горели торжеством золотые глаза…

Чертовски не хотелось умирать.