Мазки там, кровь… Для определения на родство. Остальное без вас. Так будет лучше.

— Только кто сказал, что мы согласны и поедем.

— Я.

Меня накрыло волной — горячей, расслабляющей. Ноги дрожали в коленях. Еще сильнее припекло всюду, когда Волков просто обнял и поцеловал в висок.

— Тоже ляг, отдохни, что ли? Времени до вечера еще хватает… Успеешь собраться.

Савелий снова вышел на балкон, я еще немного полюбовалась его статной фигурой, решительными жестами украдкой, старательно отводя взгляд в сторону, когда он меня ловил на разглядывании себя. Он, в отличии меня, не страдал излишней стеснительностью и просто смотрел.

Смотрел, но каждый его взгляд был жутко говорящим.

Можно ли такому противостоять? Надо ли…

Мама позвонила.

Я не нашла в себе силы ответить. Инга права: если была хоть малейшая капля сомнений, хоть капелька, мама должна была сказать свое слово далеко в прошлом. Она же промолчала. Струсила? Смалодушничала? Какая, к черту, разница… Мы все пострадали!

***

Я прилегла рядом с сыном, незаметно для себя уснула. Проснулась после обеда, голова была тяжелая, полная мыслей, но на сердце, напротив, как-то легко стало, как бывает только в моменты полного принятия неизбежного. Когда понимаешь, дороги назад уже нет и будет только то, чему суждено случиться.

Арсений проснулся почти одновременно вместе со мной, немного сонно ворочался, с боку на бок, но потом открыл глаза, в них не было ни капли сна.

— Папа с нами навсегда?

— Давай у него спросим, — предложила я.

Трусливо ушла от ответа? Спряталась за незнание возможное? Или просто боялась ответить себе “да, мне бы этого очень хотелось…”

Ведь не прошли мои чувства к Волкову. Не прошли!

Просто я опасалась повторения прошлого, боялась, что спокойная жизнь Савелию могла наскучить очень быстро, и он бы ушел, оставив вместо себя в сердце дыру, размером с целый мир. И если мне было совершенно не жалко собственное сердце, которое уже было много раз из лоскутков собранным, жалко, то за сердечко сына я переживала, как ни за кого другого.

***

Я была даже готова от всего отказаться, и остаток жизни провести в одиночестве, без мужчин вовсе, лишь бы не причинять боль Сене. Крейзи, да…

В ответ на мое предложение спросить у папы, Сеня отреагировал мгновенно, сорвался с места, как метеор, помчался по квартире, громко ища Волка.

Я полежала еще несколько секунд, требовательные “Папа! Папа!” ласкали мой слух, и я даже представить себе не могла, насколько это было приятно слышать Савелию.

Когда-то это казалось нереальным. Я и мечтать не смела, только заикнулась однажды несмело, но Савелий меня жестко осадил, был настойчив в нежелании иметь семью.

Сейчас же он добивался обратного и делал это… настойчиво, непоколебимо.